Форум историка-любителя

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум историка-любителя » Основной форум » «Нахи», Г.Дж.Гумба. Первая часть Второй главы (археология)


«Нахи», Г.Дж.Гумба. Первая часть Второй главы (археология)

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

Глава II АРХЕОЛОГИЯ, ЯЗЫК, ТОПОНИМИКА, АНТРОПОЛОГИЯ И ФОЛЬКЛОР О РАССЕЛЕНИИ НАХСКИХ ПЛЕМЕН НА ТЕРРИТОРИИ ЦЕНТРАЛЬНОГО КАВКАЗА 1. Археология На территории Центрального Кавказа, где, по данным различных, независи- мых друг от друга источников, рассмотренных в предыдущей главе, в I тысячеле- тии до н. э. жили нахские племена, в тот период бытовала знаменитая кобанская археологическая культура. Свое название – кобанская – эта культура получила по месту первых находок, сделанных в 1869 г. в селении Кобан, в Тагаурском ущелье Центрального Кавказа (Северная Осетия). На основании исследования более 500 памятников, обнаруженных за последние сто лет более чем в 150 местах северно- го и южного склонов Главного Кавказского хребта, кобанская культура признана учеными «одной из самых ярких археологических культур Старого Света эпохи поздней бронзы и раннего железа1 ». Кобанская культура генетически связана с более ранними культурами Кавказа и вызрела из предшествовавшей ей в этих местах северокавказской культуры, корни которой, в свою очередь, уходят в майкопскую и куро-аракскую культуры2 . Во всех вариантах кобанской культуры отчетливо прослеживается преемственная связь с культурой бронзового периода, а последней – с культурами более ранней эпохи. Поэтапное и всестороннее изучение обширного археологического мате- риала с использованием всего накопленного опыта датировки древних культур Переднего Востока, Средиземноморья и Восточной Европы позволило архео- логам выделить хронологические рамки кобанской культуры: ранний период – ХIV–ХIII вв. до н. э.3 ; классический период – ХII–VIII вв. до н. э.; поздний – с VII 1 Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М., 2004. С. 114-115. 2 Крупнов Е. И. О происхождении и датировке кобанской культуры // СА. 1957. № 1. С. 67-79; Техов Б.В. Центральный Кавказ в XVI–X вв. до н. э. М., 1977. С. 78. 3 В.И. Козенкова выделила переходный протокобанский период (Кобань I и Кобань II), который датируется началом ХIV в. до н.э. – первой половиной ХII в. до н.э.). См.: Козенкова В.И. Культурно-исторические процессы на Северном Кавказе в эпоху поздней бронзы и в раннем железном веке. (Узловые проблемы происхождения и развития кобан- ской культуры). М., 1996. С. 110–112. По мнению А.Ю. Скакова, протокобанский период охватывает временной отрезок со второй четверти II тыс. до н. э. по ХIII век до н. э. См.: Скаков А.Ю. Протокобанская эпо- Археология 89 в. до н. э. по III в. н. э. Последний, в свою очередь, был разделен на два периода – позднекобанский первый период (VII–IV вв. до н. э.) и позднекобанский второй период (III в. до н. э. – III в. н. э.). Согласно Е.П. Алексеевой позднекобанский пе- риод делится на две хронологические группы – первая из них датируется VII–III вв. до н. э., вторая – охватывает период с II в. до н. э. по III в н. э.4 М.П. Абрамова на материалах памятников Северной Осетии и Кабардино- Балкарии провела отдельный анализ второго этапа позднекобанского периода и пришла в целом к таким же выводам, подчеркнув, однако, что данный этап, по ее мнению, начинается не со II, а с III в. до н. э.5 В связи с ростом числа выявления новых археологических материалов среди археологов до сих пор продолжаются споры касательно уточнения приведенных выше временных границ и распределения внутри этих границ тех или иных групп памятников. В настоящее время имеется не менее десятка хронологических схем кобанской культуры. Вместе с тем ни у кого не вызывает сомнения, что данная археологическая культура, охватив период позднего бронзового в., получила пол- ный расцвет в пору раннего железного в., продлившись в общей сложности бо- лее 1500 лет. Впрочем, следует отметить, что существование кобанской культуры после IV в. до н. э. оговаривается не всегда, из-за чего порой может создаться ложное впечатление, будто поздние кобанские материалы оторваны от общего комплекса культуры, на что неоднократно обращали внимание многие археоло- ги. Материалы вещественных памятников говорят о существовании очевидной преемственно-генетической связи между кобанской археологической культурой и культурами последующих эпох. Кобанская культура пережила в., и ее элементы органически вплелись в современную культуру народов Центрального Кавказа. В научных кругах по сей день не прекращаются дискуссии также по пробле- ме определения ареала кобанской культуры в целом и ее локальных вариантов внутри общего контура. Тем не менее безусловным и бесспорным итогом более чем столетнего изучения данной культуры стало то, что сейчас ее ареал устанав- ливается по всему Центральному Кавказу, включая обе стороны Большого Кав- казского хребта и высокое плато современной Ставропольской возвышенности. К северу от Главного Кавказа памятники кобанского типа зафиксированы на терри- тории от междуречья Большого Зеленчука и Урупа на западе до левобережья реки Аксай на востоке; к югу от Главного Кавказа ареал кобанской культуры охваты- вал современные территории Сванетии, Лечхуми, Рачи, Южнуй Осетии, верховья Арагви и Алазани6 . ха на Кавказе // Кавказ: история, культура, традиции, языки. Материалы международной научной конференции, посвященной 75-летию Абхазского института гуманитарных ис- следований им. Д.И. Гулиа 28–31 мая 2001 г. Сухум, 2004. С. 56. 4 Алексеева Е.П. Позднекобанская культура Центрального Кавказа. УЗЛГУ, № 85, се- рия ист. наук, 1949, вып. 13. С. 191–257. 5 Абрамова М.П. Памятники горных районов Центрального Кавказа рубежа и новых веков н. э. // Археологические исследования на Юго-востоке Европы. М., 1974. С. 175. 6 Техов Б.В. О культурной общности горных районов Северной и Южной Осетии в конце II и первой половине I тыс. до н.э. // МАДИСО, 1969. Т. 2; Его же: Центральный 90 Глава II. Данные археологии, языка, топонимики, антропологии... Археологические памятники южного и северного склонов Главного Кавказ- ского хребта демонстрируют столь значительное сходство, что нельзя объяснить иначе как существованием единой этнокультурной общности, которая «в немалой степени… базировалась на едином культурно-хозяйственном типе, обусловлен- ном природно-географическими условиями: все наиболее мощные культурные центры – Кобан и Дигория на Северном Кавказе, Тли и Рача-Лечхумо-Сванетский культурный массив на южных склонах Центрального Кавказа находятся в рамках одной высокогорной ландшафтной зоны7 ». Разумеется, довольно сложно говорить о более или менее четких границах ко- банской культуры, ибо границы эти не были застывшими – менялись в разные периоды в зависимости от различных обстоятельств. К тому же еще в недалеком прошлом, вплоть до 50-х гг. ХХ в., обозначение рубежей распространения кобан- ской культуры осложнялось тем, что в одну культуру объединялись памятники Центрального Кавказа и Колхиды позднебронзового в. и раннего периода желез- ного в.. После того как в 30-х гг. ХХ в. на южных склонах Главного Кавказа: Южной Осетии, Рачии, Лечхуми, Сванетии, т.е. на территории, расположенной между Главным Кавказским хребтом и горной цепи Эгрисского и Рачинского хребтов, были найдены материалы, относящиеся к кобанской культуре, М.М. Иващен- ко выдвинул гипотезу о тождественности колхидской и кобанской культур и об этнической однородности их носителей8 . В дальнейшем, после обнаружения в ущельях верховья рек Ингури, Цхенисцкали, Риони, Квирилы, Джоджоры, Боль- шой Лиахви, Алазани и других местах южного склона Главного Кавказа новых материалов кобанской культуры, гипотезу М.М. Иващенко начали разделять Б.А. Куфтин, Г.Ф. Гобеджашвили, А.Н. Каландадзе, Ю.Н. Воронов. Для обозначе- ния объединенной культуры стали употреблять термин колхидо-кобанская куль- тура, или колхидо-кобанская металлургическая провинция. Сторонники объединения кобанской и колхидской культур определяли т.н. колхидо-кобанскую культуру как культуру в основном грузинского этноса (ме- Кавказ в XVI – X вв. до н.э…; Алексеева Е.П. Древняя и средневековая история Кара- чаево-Черкесии. М., 1971; Козенкова В.И. Предметы из Ца-Ведено (Чечено-Ингушетия) середины I тыс. до н.э. // Кавказ и Восточная Европа в древности. М., 1973. С. 149-157; Ее же: Кобанская культура. Восточный вариант. М., 1977; Ее же: Некоторые археологи- ческие критерии в этнографических исследованиях (на материалах кобанской культуры Кавказа) // Памятники эпохи раннего железа и средневековья Чечено-Ингушетии. Гроз- ный, 1981; Ее же: Кобанская культура Кавказа // Степи европейской части СССР в ски- фо-сарматское время. М. 1989; Дударев С.Л. О причинах миграции кобанских племен в предгорно-плоскостные районы в начале I тысячелетия до н.э. // Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979. 7 Туаева З.Д. Кавказский хребет и проблемы Кобанской культуры // ХVII Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Майкоп, 1992; См. также: Техов Б.В. Центральный Кавказ в XVI–X вв. до н.э… С. 189. 8 Иващенко М.М. Материалы к изучению культуры колхов. МИГК. Тбилиси, 1941. Вып. 2. С. 1–59. Археология 91 грело-чанского или сванского, в зависимости от предпочтения исследователя). Данная гипотеза основывалось на другой гипотезе, согласно которой, носите- лями колхидской культуры являлись грузинские племена; иными словами, если считать колхидскую культуру грузинской, то грузинской должна быть и кол- хидо-кобанская культура. Следствием такого подхода стало то, что территория Северного Кавказа была включена в ареал расселения древнегрузинских пле- мен9 . Однако дальнейшие исследования выявили четкие различия между ар- хеологическими памятниками Центрального Кавказа и Колхиды. В настоящее время памятники Центрального Кавказа и Колхиды эпохи позднего бронзового и раннего железного в. выделены в две отдельные культуры – кобанскую и кол- хидскую10. Кроме того, следует отметить, что в результате последних археологических исследований, проведенных с использованием новой информации и примене- нием новых методов научного анализа, ученые были вынуждены поставить под сомнение гипотезу о грузинской этнической принадлежности носителей колхид- ской культуры во II – первой половине I тыс. до н. э. Дело в том, что картина, устанавливаемая на основании археологических данных, вступает в явное про- тиворечие с данными языка. На протяжении III, II и первой половины I тыс. до н. э. на территории исторической Колхиды четко прослеживается преемственная связь материальных культур разных эпох, что не дает никаких оснований гово- рить о какой-либо смене населения этих земель в указанный период. Некоторые изменения в археологическом материале, указывающие на проникновение в юго- восточные районы Колхиды новых этнических групп, наблюдается лишь со вто- рой половины I тыс. до н. э., точнее, с рубежа IV–III в. до н. э. Разделение же пра- картвельского языка на картвельский и мегрело-чанский произошло в VIII–VII вв. до н. э.,т.е. во II тыс. до н. э. мегрело-чанские (западногрузинские) племена еще не выделились из пракартвельской языковой общности, а значит, никак не могли населять Колхиду. В связи с этим некоторые археологи предложили население Колхиды пери- ода II – начала I тыс. до н. э. считать сванским, поскольку сванский язык отде- лился от пракартвельского еще в начале II тыс. до н. э. Однако и эта гипотеза также не получила подтверждения. Дело в том, что она опирается главным об- разом на факт якобы присутствия на этой территории некоторых топонимов, относимых к грузинским. Однако грузинский облик этих топонимов весьма со- мнителен и не находит подтверждения. Так, например, в «Летописи Картли» сообщается о некоем городе Цхум в Абхазии, существовавшем на месте совре- менного г. Сухум11. Поскольку цхими (цхуми) на сванском языке означает бук (согласно другого мнения – граб), ряд грузинских ученых считают, что название Сухум является производным от этого слова. Отсюда они делают неожиданный вывод о том, что основным населением Колхиды во II тыс. до н. э. и в первой 9 См.: История Грузии. Тбилиси, 1946. С. 46–47. 10 См.: В.И. Марковин, Р.М. Мунчаев. Северный Кавказ. М., 2003. С. 159. 11 Летопись Картли. С. 44. 92 Глава II. Данные археологии, языка, топонимики, антропологии... половине I тыс. до н. э. (до VII в. до н. э.) были картвелоязычные сваны, кото- рых в VII в. до н. э. сменило другое картвелоязычное племя – мегрело-чаны12. Кстати, как это ни странно, в доказательство тому, что в VII в. до н. э. мегрело- чанские племена пришли на смену сванскому населению Колхиды, отдельные исследователи приводят именно название Цхуми грузинского источника XI в., но этимологизируемое уже при помощи мегрело-чанского языка (как они объ- ясняют, в мегрельском языке слово цхимури//тхуму используется для обозначе- ния породы деревьев). Возможно, упомянутое в средневековом грузинском источнике слово цхум// цхим и обозначает на сванском бук или граб, а на мегрельском – породу деревьев, но это не имеет отношение к населению Колхиды II – I тыс. до н. э., а также к топониму Сухум, что давно доказано в научной литературе13. Кроме того, данные языка также исключают проживание сванов на территории Колхиды в указанное время. Дело в том, что в сванском языке выявляются лексические заимствования непосредственно из хеттского и армянского языков, при этом минуя картвельский и мегрело-чанский14. Арменизмы в сванском «могут учитываться лишь как пере- житки из эпохи нахождения сванов в пределах исторической Армении, в непосред- ственном общении с армянами», заметил Н.Я. Марр15. Он также обратил внимание на то, что когда армянские термины родства всплывают в сванском, «становится ясным, что эмиграция сванов из Малой Азии началась не только после появления ариоевропейцев в этих местах, но и после сотни-другой лет тесной совместной с ним жизни16». Следовательно, в конце II тыс. до н. э. сваны еще жили на северо- 12 В некоторых грузинских академических изданиях к древним сванским топонимам было также отнесено и название одного из районов г. Сухум – Лечкопи. Однако авторы не удосужились уточнить, что это название возникло при советской власти, в 30-х гг. ХХ столетия, когда в этом районе существовал лечебный кооператив (Лечкоп – производное от Лечебный кооператив). Другое курьезное явление, имеющее место в историографии, – утверждение связи происхождения греческого названия города Питиунт (Пицунда) и грузинского наименования породы деревьев – сосна. Однако в таком случае следовало бы признать, что в античный период грузины проживали почти по всему побережью Сре- диземного и Черного морей, ибо во времена античности название Питиунт было широко распространено в Средиземноморском и Черноморском бассейне. Так, например, один только Страбон сообщает о нескольких городах с подобными названиями, расположен- ных в Парийской области и Троаде: Питиус, Питея и т.д. 13 См.: Инал-ипа Ш.Д. Вопросы этнокультурной истории абхазов... С. 333. Ряд ученых название города Сухум связывают с турецким су (вода) и хум (песок). Происхождение названия Цхими//Цхуми в научной литературе связывается с абхазским названием средне- векового поселения Цхым(ын), Цхыб(ын), располагавшегося в 20-25 км. к юго-востоку от нынешнего Сухума. Кстати, следует отметить, что в древнеармянском переводе «Картлис цховреба» нет упоминания о городе Цхум. Абхазское название Сухума – Агуа (АкIыуа), впервые топоним встречается в надписи на стеле II в. до н. э., найденной при раскопках в окрестностях г. Сухума. 14 Марр Н.Я. О языке и истории абхазов. Л., 1938. С. 165. 15 Марр Н.Я. К дате эмиграции мосохов из Армении в Сванию. Петроград, 1916. С. 169. 16 Там же. Археология 93 востоке Малой Азии, и, таким образом, гипотеза о том, что носителями колхидской культуры, возможно, являются сванские племена, не имеет оснований. Поэтому нет ничего удивительного в том, что выдвинутая в советское время гипотеза о проживании картвельских (грузинских) племен в Колхиде во второй половине II – первой половине I тыс. до н. э. вызывает весьма скептическое от- ношение со стороны все большего числа ученых специалистов. В связи с появ- лением в последнее время новых материалов (топонимика, язык, антропология, древнегреческие письменные источники и др.), говорящих об абхазском облике колхидской археологической культуры, в исследовательской литературе было вы- сказано предположение об абхазском характере кобанской, (колхидско-кобанской) культуры17. Однако каких-либо следов пребывания абхазских племен в централь- ных и восточных районах Северного Кавказа ни в рассматриваемый период, ни раньше, ни позже, не обнаруживается. Нет пока никаких серьезных оснований и для того, чтобы поддерживать гипо- тезу о возможной адыгской принадлежности кобанской культуры. Впрочем, если все же принять во внимание такое предположение, неизбежно возникает вопрос о том, к какому этносу следует отнести носителей прикубанской археологической культуры. При этом, конечно, необходимо учитывать, что между племенами, яв- лявшимися носителями кобанской, колхидской и прикубанской археологических культур, не было четко очерченных границ. Несомненно, между этими культурами происходил постоянный взаимообмен, а также случались проникновения в ту или иную сторону отдельных племенных объединений. Поэтому проживание некото- рых групп племен – носителей колхидской и прикубанской культур, на периферии ареала кобанской культуры кажется вполне вероятным, как, впрочем, и существо- вание кобанских племен на перифириях прикубанской и колхидской культур. Одной из основных причин, вызвавших попытки объединить кобанскую и колхидскую археологические культуры и возникновение гипотезы о колхидско- кобанском единстве, является, на мой взгляд, то обстоятельство, что северные границы Колхиды, по сложившейся традиции, ошибочно проводятся по Главно- му Кавказскому хребту. Поэтому памятники кобанской культуры, находящиеся на южных склонах Главного Кавказа – в Сванетии, Рача-Лечхуми и Двалетии (со- врем. Южная Осетия), рассматриваются как «очаги колхидской культуры18», и, следовательно, единство культур северного и южного склонов Главного Кавказа воспринимается как общность двух культур – колхидской и кобанской. Однако, как было показано выше, северная граница Колхиды пролегала не по Главному Кавказскому хребту, а по Эгрисскому и Рачинскому хребтам, и по ней проходила и этническая граница, разделявшая носителей кобанской и колхидской культур. Поэтому археологические памятники поздней бронзы и раннего железа Сване- тии, Рача-Лечхуми и Двалетии не могут рассматриваться как части колхидской культуры19. 17 Федоров Я.А. Историческая этнография Северного Кавказа. М., 1983. 18 Воронов Ю.Н. Научные труды. Сухум, 2006. Т. I. С. 70. 19 В последнее время высказано мнение о нахском облике колхидской культуры (см.: 94 Глава II. Данные археологии, языка, топонимики, антропологии... К настоящему времени в научной литературе обе отмеченные точки зрения сосуществуют. Но согласно мнению большинства археологов наиболее научно аргументированным можно считать точку зрения, согласно которой «кобанская и колхидская культуры – это отдельные, самостоятельные культуры, развивавшие- ся в тесных взаимосвязях между собой20». Колхидская, кобанская и прикубанская археологические культуры – бесспор- но, представляли собой три этнокультурные общности. В то же время, бесспорно также то, что территории колхидской, кобанской и прикубанской археологиче- ских культур представляли собой одну историко-культурную область. Носители этих культур имели общее происхождение, являлись близкими и генетически родственными племенами, относящиеся к единой, исконнокавказской языковой семье. Венгерский археолог Ласло Ференци, например, отмечает, что «родство, которое можно наблюдать в памятниках этих территорий, соответствует и древ- ней языковой общности местных племен. Племена, жившие в районах рек Терек и Риони примерно до середины I тысячелетия до н. э., сохранили свою принад- лежность к одной языковой семье21». Кроме того, в силу общности исторических судеб, социально-экономического развития и тесного взаимовлияния и взаимо- проникновения у населения этих территорий во многом складываются сходные особенности материальной и духовной культур. Тем не менее иногда археологи объясняют обнаружение внутри ареала кобан- ской культуры предметов, принадлежащих другим культурам, физическим при- сутствия здесь в прошлом носителей этих культур, однако при этом они считают, что распространение кобанских памятников на территориях бытования соседних культур является лишь результатом торговых и иных связей. Совершенно оче- видно, что столь односторонний подход выглядит абсолютно неоправданным. Кобанская культура развивалась в тесном культурно-экономическом контакте с соседними, существовавшими одновременно с ней колхидской, прикубанской и каякентско-хорочоевской культурами. Наличие в кобанских памятниках тех или иных форм, характерных для других археологических культур, является след- ствием диалектического взаимодействия собственно кобанских и внедрения творчески переработанных инокультурных импульсов. Это характерно для всех археологических культур, и кобанская культура, конечно же, в этом отношении не исключение. Что касается ареала кобанской культуры в восточной части Южного Кавказа, то обнаруженный здесь археологический материал конца II – I тыс. до н. э., осо- бенно из Иоро-Алазанского бассейна, Самтавро, Триалети, Месхети и Джавахе- Кодзоев Н.Д. К вопросу об этнической принадлежности населения древней Колхиды // Вопросы истории Ингушетии. Магас, 2012. Вып. 9. С. 112–118), однако данная гипотеза имеет очень слабую научную доказательную базу. 20 См.: Марковин В.И., Мунчаев Р.М. Указ. соч. С. 159; Габелия А.Н. Абхазия в пре- дантичную и античную эпохи. Сухум. 2014. С. 132–133. 21 Ференци Л. Вопросы хронологии некоторых кавказских спорадических находок коллекции Зичи // Aziparmuveszeti Museum evkonyvei. III–IV, 1959, Budapest, 1960. С. 312; см. также: Крупнов Е. И. О происхождении и датировке кобанской культуры… С. 60. Археология 95 ти, настолько сходен с кобанским22, что, по мнению ряда археологов, пора ставить вопрос о принадлежности найденных памятников именно к кобанской культуре23. Это сходство столь очевидно, что не считаться с ним невозможно. Так, например, в могильнике Цихиана близ селения Абано (Восточная Грузия) планиграфия мо- гил и погребальный обряд поразительно напоминают близкородственные участки могил на погребальном поле близ Сержень-юрта, где вокруг центральной могилы мужчины-воина расположены плотной группой могилы других членов семьи24. Встречаются аналогии и среди вещей (топоры кобанского типа, обломок пинцета, железная гривна); очень выразительна, например, коллекция лепной посуды, пря- мые соответствия которой можно найти в могильниках Исти-Су, Нестеровского, Лугового25. Как отмечают археологи, «все материальные признаки могильника Цихиана … обнаруживают несомненную близость с памятниками оседлой ко- банской культуры Северного Кавказа середины I тыс. до н. э.26». Ю.Н. Воронов вообще рассматривает памятники Самтавро и Триалети первой половины I тыс. до н. э. как самтавротриалетский локальный вариант колхидско-кобанской куль- туры27. Хотя исследователь и использует термин колхидско-кобанская культура, доказательной базой его тезиса служат как раз материалы из Тли, Сачхери, Рачи, бассейна Терека, Хулхулау и т.д., т.е. классические кобанские памятники, имею- щие поразительное сходство с материалами из Самтавро и Триалети28. Проблема взаимоотношений кобанской культуры с триалетской и самтаврской культурами еще недостаточно исследована, а потому, конечно, говорить по этой теме что-либо определенное пока нельзя. Вместе с тем сам факт столь пораз- ительного сходства между перечисленными культурами наталкивает на мысль, что, возможно, их носителями были родственные племена, принадлежавшие к единой этноязыковой группе. Во всяком случае, как увидим ниже, накопленный к сегодняшнему дню материал делает вполне правомерным существование такой гипотезы. В настоящее время стало возможным наметить западную, южную и восточ- ную границы кобанской культуры, в то же время определить северные пределы ее распространения гораздо сложнее – можно лишь предположить, что на севере 22 Джапаридзе О.М. Бронзовые топоры Западной Грузии. (К вопросу о ведущих ти- пах орудий позднебронзовой культуры). СА, 1953. Т. ХVIII. С. 295; Пицхалаури К.Н. Ос- новные проблемы истории племен Восточной Грузии (XV–VII вв. до н.э.). Автореферат диссертации на соискание учен. ст. док. ист. н. Тбилиси, 1972. С. 10; Нуцубидзе А.А. Археологические раскопки в сел. Абано // Вопросы археологии Грузии. Тбилиси, 1978. Вып. I. С. 65-73. 23 См.: Козенкова В.И. Культурно-исторические процессы… С. 134–135. 24 Нуцубидзе А.А. Археологические раскопки… С. 65–73. 25 Козенкова В.И. Культурно-исторические процессы… С. 135. 26 Там же. 27 Воронов Ю.Н. Западно-кавказская этнокультурная общность эпохи поздней бронзы и раннего железа («колхидско-кобанская культура») // VIII Крупновские чтения. Нальчик, 1978. С. 13–14. 28 Там же. 96 Глава II. Данные археологии, языка, топонимики, антропологии... кобанская культура охватывала Ставропольскую возвышенность и «степные рай- оны междуречья Кумы и Терека29». Таким образом, на основе имеющихся сегодня материалов можно с достаточной уверенностью утверждать, что ареал кобанской культуры охватывал северную и южную части Центрального Кавказа, а именно: к северу от Главного Кавказа – от верховьев Кубани и Ставропольской возвышенности на западе до правобережья Аксая и подножья Андийского хребта на востоке; к югу от Главного Кавказа – от верховьев Ингура на западе до верховьев Алазани на востоке. Южные пределы распространения кобанской культуры в Западном Закавказье проходили по Эгрис- скому и Рачинскому хребтам. Южная граница кобанской культуры в Восточном Закавказье, как уже было отмечено, не столь однозначна, и для ее уточнения необ- ходимы дополнительные исследования. Вместе с тем, археологический материал, которым в настоящее время располагает наука, не противоречит предположению о том, что верховья Арагви, Иори и Алазани входили в ареал кобанской культуры. При этом следует иметь в виду, что, как отмечалось выше, границы кобанской культуры не были устоявшимися и периодически менялись. Как справедливо за- метила В.И. Козенкова, более чем тысячелетняя история автохтонного развития данной культуры – от формирования и расцвета до наиболее поздней трансфор- мации – говорит о том, что контур ареала был пульсирующим, т. е. то расширял- ся, то сжимался под воздействием сочетания различных факторов30. Что касается сущности кобанской культуры, то Е.И. Крупнову удалось фунда- ментально обосновать вывод об единой этнической общности носителей данной культуры31. Широта ареала рассматриваемой культуры при общем сходстве ее ос- новных элементов (погребальный обряд, керамика, украшения, некоторые типы оружия) обусловила наличие локальных, местных особенностей, которые, в свою очередь, послужили основой для выделения трех ее разновидностей – западной, центральной и восточной32. В настоящее время большинство ученых рассматри- вают их как варианты культуры родственных племенных образований, отражаю- щие диалектные различия внутри единой этнокультурной общности, или, говоря словами В.Б. Виноградова, «этнической общности, пребывающей на стадии за- кономерного дробления и расхождения дочерних этнографических групп33». Как отмечает В.И. Козенкова, «пестрота археологических материалов – слагаемых кобанской культуры, подтверждает наличие этнографических различий даже в ее пределах, хотя единство в основных формах материального выражения, скорее всего, свидетельствует в пользу ее одноэтничности34». 29 Виноградов В.Б. Сарматы Северо-восточного Кавказа... С. 135. 30 Козенкова В.И. Об уточненных границах кобанской культуры // Древний Кавказ: ретроспекция культур. ХХIII Крупновские чтения. М., 2004. С. 34–45. 31 Крупнов Е.И. Древняя история Северного Кавказа... С. 340. 32 Там же. С. 250; Б.В Техов выделяет два основных варианта кобанской культуры: се- верокавказский и южнокавказский (Техов Б.В. Центральный Кавказ в XVI – X вв. до н. э… С. 96). 33 Виноградов В.Б. Центральный и Северо-восточный Кавказ в скифское время... С. 78. 34 Козенкова В.И. Некоторые археологические критерии… С. 54. Археология 97 В то же время в специальной литературе порой высказываются мнения, отри- цающие единую этнокультурную сущность кобанской культуры. Выдвигается ги- потеза, согласно которой, в рамках этой культуры якобы синхронно существовали несколько различных, не связанных между собой этноязыковых общностей, соот- ветствующих трем указанным выше локальным вариантам. Поэтому, как считают сторонники данной гипотезы, «предпочтительно использовать терминологию, не несущую этнической окраски» (например, такую как историко-культурная общ- ность), которая подчеркивала бы полиэтничность кобанской культуры35. При этом они, признавая отсутствие достаточных аргументов для утверждения тезиса о полиэтничности кобанской культуры, для обоснования своих предположений ссылаются на то, что в науке до сих пор отсутствуют общепризнанные методо- логически обоснованные дефиниции, связанные, например, с понятиями этнос, культура и т.д.36 Действительно, на протяжении многих десятилетий в научных кругах ведут- ся дискуссии по поводу соответствия археологической культуры и этноса. Одна часть ученых последовательно придерживается мнения, что археологическая культура в общем виде соответствует этносу, другая часть считает, что соотно- сить археологическую культуру с этносом неправомерно37. Отсутствие обще- признанных, методологически обоснованных дефиниций относительно этноса и культуры еще не значит, что нужно отказаться от попыток реконструировать прошлое и рассматривать археологическую культуру вне этноса, или дробить археологические культуры Кавказа по ущельям, речкам, отдельным поселени- ям и в каждом из них выискивать отличную от соседних поселений этническую группу, как это пытаются представить в последнее время некоторые ученые. Хотя, при этом, почему-то не учитывается, что, во-первых, тот же аргумент – отсутствие общих научных критериев понятий этнос, культура и т.д., с таким же успехом можно использовать и для подтверждения того, что носители ко- банской культуры представляли единую этническую общность, во-вторых, не понятно, почему исключение должно быть сделано именно для кобанской куль- туры, в то время как во всех остальных синхронных культурах признается на- личие этнического лица38. 35 Мошинский А.П. Кобанская культурно-историческая область и Горная Дигория // ХХIII Крупновские чтения. М., 2004. С. 77. 36 Там же. 37 Не будем приводить здесь аргументы ни одной, ни другой стороны – они хорошо известны, напомним лишь справедливое замечание известного российского ученого И.С. Каменецкого: «…Большинство археологов думают, что культура соответствует этносу. И уж во всяком случае все исходят из этого допущения в своей практической работе, даже те, кто выступал и выступает против такого отождествления» (Каменецкий И.С. Археоло- гическая культура: ее определение и интерпретация. СА, 1970. № 2. С. 35). 38 Представляется, что перед нами не совсем удачная попытка спроецировать совре- менную этноязыковую и этнополитическую ситуацию Центрального Кавказа на древнюю эпоху. Возможно, в основе такого стремления представить современные этнические и ад- министративные границы народов центральной части Северного Кавказа неизменными 98 Глава II. Данные археологии, языка, топонимики, антропологии... Нет никаких оснований рассматривать кобанскую культуру вне определенного этноса, как сумму различных, не связанных между собой этносов, тем более что археологический материал бесспорно свидетельствует о существовании у кобан- ских племен самобытной и в основных своих чертах однородной материальной и духовной культуры, а, следовательно, и собственного социального организма, то есть единого этноса. Разумеется, при этом, следует учитывать, что кобанская культура занимала значительный ареал, а потому население, проживавшее внутри этого ареала, не могло быть полностью однородным. Условия горной местности вызвали разделение населения – носителей культуры, на ряд этнографических групп в рамках единой этноязыковой общности, о чем свидетельствуют назван- ные выше локальные варианты рассматриваемой культуры. При этом необходи- мо подчеркнуть, что культура вообще и кобанская в частности представляется в виде целостной, развивающейся и открытой системы, изменение и обновление которой происходит путем сохранения традиций, что придает ее формам устой- чивость и при этом вносит инновации, делающие ее более гибкой. Кобанская культура не была замкнутой, изолированной от внешнего мира – напротив, весь археологический материал, которым мы сегодня располагаем, свидетельствует об оживленных связях кобанцев как с близлежащими, так и с дальними странами. К тому же само географическое расположение территорий, на которых развивалась кобанская культура, не позволило бы кобанцам, даже при всем их желании, отгородиться от внешнего мира. Поэтому, как справедливо от- мечает В.И. Козенкова, кобанская культура «на разных этапах своего развития впитывала новые соки, принесенные культурными волнами к подножью Большо- го Кавказа. И при этом на всех этапах сохраняла самобытность и узнаваемость среди других культур39». на протяжении более трех тысячелетий, лежат благие намерения, но, к сожалению, такой подход не имеет никакого отношения к исторической науке. 39 Козенкова В.И. Кобанская культура в ХХ веке: вехи в столетнем исследовании. http://www.iriston.com. Думаю, что нет необходимости комментировать появляющиеся в последнее время публикации, в которых предпринимаются ничем не аргументированные попытки отне- сти носителей кобанской культуры к индоевропейским племенам. Например, Б.В. Техов в своих ранних фундаментальных исследованиях по вопросу происхождения кобанской культуры писал, что «нет никакого сомнения, что эта культура является автохтонно-кав- казской и что ее создали аборигены-кавказцы… творцы и носители этой замечательной культуры входили в общекавказскую языковую семью и, видимо, говорили на одном из ее наречий» (Техов Б.В. О культурной общности горных районов Северной и Южной Осе- тии…; Его же. Центральный Кавказ в XVI–X вв. до н. э.). Однако в последнее время он, неожиданно резко поменяв свое мнение, стал относить носителей кобанской культуры к арийским племенам (Техов Б.В. К этнической принадлежности создателей кобанской культуры Центрального Кавказа. // От скифов до осетин. Материалы по осетиноведению. М. 1994. Вып.1. С. 4-20). Хотя при этом, как отмечает В.И. Марковин (Марковин В.И. Се- верный Кавказ: историко-археологическое изучение и современность. РА, 1997. № 3. С. 5), В.Б. Техов не приводит каких-либо новых материалов, на которые можно бы было опе- реться для столь кардинального изменения своих взглядов. «Все это, безусловно, лежит Археология 99 Археологи рассматривают кобанскую культуру на всех этапах ее развития «как культуру автохтонного прочно оседлого населения горных ущелий, долин и предгорий центрального Кавказа… Автохтонность кобанской культуры выступа- ет не как механическое повторение застывших форм и явлений, а как диалекти- ческий процесс смешения и контактов, поглощения и органического включения родственных и чужеродных элементов при сохранении комплекса компонентов, подтверждающих наличие древнего не только хозяйственно-культурного, но и эт- нического ядра40». Что касается проблемы конкретной этноязыковой принадлежности носите- лей данной культуры, то, говоря словами В.И. Кузнецова, «сейчас мы можем ут- верждать лишь то, что древние кобанцы органически связаны с кавказским эт- нокультурным миром и являются местными кавказскими аборигенами», однако остается открытым вопрос о том, «принадлежали ли они, скажем, к кругу прото- вайнахских племен или представляли самостоятельную языковую и этническую общность41». Тем не менее большинство археологов склонны решать этот вопрос в пользу именно нахских племен. По Е.И. Крупнову, после последовательного и неоднократного внедрения ираноязычных элементов в местную кавказскую эт- ноязыковую среду кобанской культуры стали формироваться «основы будущих народностей срединной части Северного Кавказа – чечено-ингушей и осетин42». Согласно В.И. Абаеву, «осетинский язык – это иранский язык, формировавшийся на кавказском субстрате», и этот субстрат является общим для чечено-ингушско- го и осетинского языков и «родственным чечено-ингушскому языку43». В.И. Марковин считает, что «современные осетины в древности также были вайнахами, а затем долгое соседство с аланами и их влияние лишили их родного языка, и они стали называться осетинами, а другая часть вайнахов – ингуши и чеченцы – сохранили свой язык44». В.А. Кузнецов также приходит к выводу о про- живании древневайнахских племен (арг) на территории Центрального Кавказа до проникновения в эти места ираноязычных племен45. В.Б. Виноградов, указывая на существование в пределах кобанской культуры «вполне зримой этнической общности», полагает, что единым языком этой общности, представленным «во в сфере не науки, а политики», как это справедливо замечает А.Ю. Скаков (Скаков А.Ю. К вопросу о выделении археологических культур в Западном Закавказье // «Традиции народов Кавказа в меняющемся мире: преемственность и разрывы в социокультурных практиках». СПб., 2010. С. 53). 40 Козенкова В.И. Кобанская культура Кавказа // Археология СССР. Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989. С. 265; см. также: Петрухин В.Я., Раев- ский Д.С. Очерки истории народов России… С. 115. 41 Кузнецов В.А. К вопросу о позднекобанской культуре Северного Кавказа. СА, 1959. 2. С. 200. 42 Крупнов Е.И. Древняя история Северного Кавказа... С. 395. 43 Абаев В.И. Осетинский язык и фольклор. М.-Л., 1949. С. 78; Его же: Осетино-вай- нахские лексические параллели. Известия ЧИНИИ. Грозный, 1959. Т. 1. Вып. 2. С. 107. 44 Марковин В.И. В ущельях Аргуна и Фортанги... С. 61. 45 Кузнецов В.А. Очерки истории алан... С. 148-149. 100 Глава II Данные археологии, языка, топонимики, антропологии... множестве более или менее близких диалектов, был протовайнахский46». Помимо этого, он делает весьма важное замечание о том, что «постоянное акцентирова- ние процесса дробления кобанской этнической общности на дочерние «этногра- фические группы» не снимает вопроса о наличии у кобанцев (всех или крупных их частей) общего самосознания, а также и собирательного названия47». Указывая на то, что «аборигенное население, создавшее кобанскую культуру, приобретает все права этнической общности», В.Б. Виноградов выдвинул гипотезу о наличии у кобанцев в VII – IV вв. до н. э. «общего наименования, которое в определенных условиях отражало самосознание кобанской этнической общности» (выделено мной. – Г.Г.48). В настоящее время, похоже, можно говорить о том, что гипоте- за, выработанная известным кавказоведом на основе изучения археологического материала, находит реальное подтверждение в письменных источниках. Так, в армянском источнике отражено общее самоназвание нахов – нах (нахаматеан), в грузинских и античных источниках приведены общие, собирательные названия древних вайнахов – кавкасианы, махли (малхи), под которыми они были известны своим соседям. Как было отмечено в предыдущей главе, все упоминания нахских этнонимов, встречающиеся в этих источниках, относятся к I тыс. до н. э., а терри- тория проживания нахских племен в это время практически полностью совпадает с ареалом распространения кобанской культуры. Таким образом, версия археологов о возможном нахском облике кобанской культуры подтверждается данными письменных источников. Впрочем, следу- ет отметить, что сама постановка вопроса о связи нахского этноса с кобанской археологической культурой не только правомерна, но давно уже подготовлена развитием всей кавказоведческой науки. При изучении проблем этноязыковой принадлежности кобанской культуры используются самые разные данные (то- понимика, язык, антропология и др.), и эти данные – как в отдельности, так и в совокупности – на протяжении многих десятилетий неизбежно приводят иссле- дователей к нахскому этносу. Свидетельства об этом хорошо известны широкому кругу читателей, и потому не будем останавливаться на них, а ограничимся лишь кратким напоминанием в связи с необходимостью интерпретации этих фактов в свете вышеизложенного.

0

2

На территории Центрального Кавказа, где, по данным различных, независимых друг от друга источников, рассмотренных в предыдущей главе, в I тысячелетии до н. э. жили нахские племена, в тот период бытовала знаменитая кобанская археологическая культура. Свое название – кобанская – эта культура получила по месту первых находок, сделанных в 1869 г. в селении Кобан, в Тагаурском ущелье Центрального Кавказа (Северная Осетия). На основании исследования более 500 памятников, обнаруженных за последние сто лет более чем в 150 местах северного и южного склонов Главного Кавказского хребта, кобанская культура признана учеными «одной из самых ярких археологических культур Старого Света эпохи поздней бронзы и раннего железа». [Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М., 2004. С. 114-115.] Кобанская культура генетически связана с более ранними культурами Кавказа и вызрела из предшествовавшей ей в этих местах северокавказской культуры, корни которой, в свою очередь, уходят в майкопскую и куро-аракскую культуры. [Крупнов Е. И. О происхождении и датировке кобанской культуры // СА. 1957. № 1. С. 67-79; Техов Б.В. Центральный Кавказ в XVI–X вв. до н. э. М., 1977. С. 78.] Во всех вариантах кобанской культуры отчетливо прослеживается преемственная связь с культурой бронзового периода, а последней – с культурами более ранней эпохи. Поэтапное и всестороннее изучение обширного археологического материала с использованием всего накопленного опыта датировки древних культур Переднего Востока, Средиземноморья и Восточной Европы позволило археологам выделить хронологические рамки кобанской культуры: ранний период – ХIV–ХIII вв. до н. э.; классический период – ХII–VIII вв. до н. э.; поздний – с VII в. до н. э. по III в. н. э. [В.И. Козенкова выделила переходный протокобанский период (Кобань I и Кобань II), который датируется началом ХIV в. до н.э. – первой половиной ХII в. до н.э.). См.: Козенкова В.И. Культурно-исторические процессы на Северном Кавказе в эпоху поздней бронзы и в раннем железном веке. (Узловые проблемы происхождения и развития кобанской культуры). М., 1996. С. 110–112. По мнению А.Ю. Скакова, протокобанский период охватывает временной отрезок со второй четверти II тыс. до н. э. по ХIII век до н. э. См.: Скаков А.Ю. Протокобанская эпоха на Кавказе // Кавказ: история, культура, традиции, языки. Материалы международной научной конференции, посвященной 75-летию Абхазского института гуманитарных исследований им. Д.И. Гулиа 28–31 мая 2001 г. Сухум, 2004. С. 56] Последний, в свою очередь, был разделен на два периода – позднекобанский первый период (VII–IV вв. до н. э.) и позднекобанский второй период (III в. до н. э. – III в. н. э.). Согласно Е.П. Алексеевой позднекобанский период делится на две хронологические группы – первая из них датируется VII–III вв. до н. э., вторая – охватывает период с II в. до н. э. по III в н. э. [Алексеева Е.П. Позднекобанская культура Центрального Кавказа. УЗЛГУ, № 85, се- рия ист. наук, 1949, вып. 13. С. 191–257.] М.П. Абрамова на материалах памятников Северной Осетии и Кабардино-Балкарии провела отдельный анализ второго этапа позднекобанского периода и пришла в целом к таким же выводам, подчеркнув, однако, что данный этап, по ее мнению, начинается не со II, а с III в. до н. э. [Абрамова М.П. Памятники горных районов Центрального Кавказа рубежа и новых веков н. э. // Археологические исследования на Юго-востоке Европы. М., 1974. С. 175.] В связи с ростом числа выявления новых археологических материалов среди археологов до сих пор продолжаются споры касательно уточнения приведенных выше временных границ и распределения внутри этих границ тех или иных групп памятников. В настоящее время имеется не менее десятка хронологических схем кобанской культуры. Вместе с тем ни у кого не вызывает сомнения, что данная археологическая культура, охватив период позднего бронзового века, получила полный расцвет в пору раннего железного века, продлившись в общей сложности более 1500 лет. Впрочем, следует отметить, что существование кобанской культуры после IV в. до н. э. оговаривается не всегда, из-за чего порой может создаться ложное впечатление, будто поздние кобанские материалы оторваны от общего комплекса культуры, на что неоднократно обращали внимание многие археологи. Материалы вещественных памятников говорят о существовании очевидной преемственно-генетической связи между кобанской археологической культурой и культурами последующих эпох. Кобанская культура пережила века, и ее элементы органически вплелись в современную культуру народов Центрального Кавказа. В научных кругах по сей день не прекращаются дискуссии также по проблеме определения ареала кобанской культуры в целом и ее локальных вариантов внутри общего контура. Тем не менее безусловным и бесспорным итогом более чем столетнего изучения данной культуры стало то, что сейчас ее ареал устанавливается по всему Центральному Кавказу, включая обе стороны Большого Кавказского хребта и высокое плато современной Ставропольской возвышенности. К северу от Главного Кавказа памятники кобанского типа зафиксированы на территории от междуречья Большого Зеленчука и Урупа на западе до левобережья реки Аксай на востоке; к югу от Главного Кавказа ареал кобанской культуры охватывал современные территории Сванетии, Лечхуми, Рачи, Южнуй Осетии, верховья Арагви и Алазани. [Техов Б.В. О культурной общности горных районов Северной и Южной Осетии в конце II и первой половине I тыс. до н.э. // МАДИСО, 1969. Т. 2; Его же: Центральный 90 Кавказ в XVI – X вв. до н.э…; Алексеева Е.П. Древняя и средневековая история Карачаево-Черкесии. М., 1971; Козенкова В.И. Предметы из Ца-Ведено (Чечено-Ингушетия) середины I тыс. до н.э. // Кавказ и Восточная Европа в древности. М., 1973. С. 149-157; Ее же: Кобанская культура. Восточный вариант. М., 1977; Ее же: Некоторые археологические критерии в этнографических исследованиях (на материалах кобанской культуры Кавказа) // Памятники эпохи раннего железа и средневековья Чечено-Ингушетии. Грозный, 1981; Ее же: Кобанская культура Кавказа // Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М. 1989; Дударев С.Л. О причинах миграции кобанских племен в предгорно-плоскостные районы в начале I тысячелетия до н.э. // Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979.] Археологические памятники южного и северного склонов Главного Кавказского хребта демонстрируют столь значительное сходство, что нельзя объяснить иначе как существованием единой этнокультурной общности, которая «в немалой степени… базировалась на едином культурно-хозяйственном типе, обусловленном природно-географическими условиями: все наиболее мощные культурные центры – Кобан и Дигория на Северном Кавказе, Тли и Рача-Лечхумо-Сванетский культурный массив на южных склонах Центрального Кавказа находятся в рамках одной высокогорной ландшафтной зоны». [Туаева З.Д. Кавказский хребет и проблемы Кобанской культуры // ХVII Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Майкоп, 1992; См. также: Техов Б.В. Центральный Кавказ в XVI–X вв. до н.э… С. 189.] Разумеется, довольно сложно говорить о более или менее четких границах кобанской культуры, ибо границы эти не были застывшими – менялись в разные периоды в зависимости от различных обстоятельств. К тому же еще в недалеком прошлом, вплоть до 50-х гг. ХХ в., обозначение рубежей распространения кобанской культуры осложнялось тем, что в одну культуру объединялись памятники Центрального Кавказа и Колхиды позднебронзового века и раннего периода железного века. После того как в 30-х гг. ХХ в. на южных склонах Главного Кавказа: Южной Осетии, Рачии, Лечхуми, Сванетии, т.е. на территории, расположенной между Главным Кавказским хребтом и горной цепи Эгрисского и Рачинского хребтов, были найдены материалы, относящиеся к кобанской культуре, М.М. Иващенко выдвинул гипотезу о тождественности колхидской и кобанской культур и об этнической однородности их носителей. [Иващенко М.М. Материалы к изучению культуры колхов. МИГК. Тбилиси, 1941. Вып. 2. С. 1–59.] В дальнейшем, после обнаружения в ущельях верховья рек Ингури, Цхенисцкали, Риони, Квирилы, Джоджоры, Большой Лиахви, Алазани и других местах южного склона Главного Кавказа новых материалов кобанской культуры, гипотезу М.М. Иващенко начали разделять Б.А. Куфтин, Г.Ф. Гобеджашвили, А.Н. Каландадзе, Ю.Н. Воронов. Для обозначения объединенной культуры стали употреблять термин колхидо-кобанская культура, или колхидо-кобанская металлургическая провинция. Сторонники объединения кобанской и колхидской культур определяли т.н. колхидо-кобанскую культуру как культуру в основном грузинского этноса (мегрело-чанского или сванского, в зависимости от предпочтения исследователя). Данная гипотеза основывалось на другой гипотезе, согласно которой, носителями колхидской культуры являлись грузинские племена; иными словами, если считать колхидскую культуру грузинской, то грузинской должна быть и колхидо-кобанская культура. Следствием такого подхода стало то, что территория Северного Кавказа была включена в ареал расселения древнегрузинских племен. [См.: История Грузии. Тбилиси, 1946. С. 46–47.] Однако дальнейшие исследования выявили четкие различия между археологическими памятниками Центрального Кавказа и Колхиды. В настоящее время памятники Центрального Кавказа и Колхиды эпохи позднего бронзового и раннего железного веков выделены в две отдельные культуры – кобанскую и колхидскую. [См.: В.И. Марковин, Р.М. Мунчаев. Северный Кавказ. М., 2003. С. 159.]


С самого начала взявшись за дело опровержения труда Гумба, я не ставил перед собой задачи опровергать его целиком и полностью. В его книге, на мой взгляд, помимо неверных тезисов, имеются и правильные, с которыми я, естественно, согласен, и пытаться опровергать которые было бы странно с моей стороны. В таком случае, это напоминало бы какую-то манию: всеми правдами и неправдами опровергать книгу Гумба, только потому что это книга Гумба. Мало того, я часто оставляю без внимания и те места у моего автора, где не согласен с ним, но где, вместе с тем, не задевается мой интерес. А интерес мой ограничен одним лишь грузинским вопросом. В сущности, это-то и подвигло меня на дело опровержения книги Гумба. Так что, я комментирую в основном те места в книге, где затрагиваются вопросы, напрямую относящиеся к грузинской истории, либо как-то ее касающиеся, и где автор выдвигает неприемлемые для меня тезисы. Все прочее меня тут мало заботит.

Так, например, последнюю часть первой главы, там где Гумба рассматривает тему мифической страны Махли, я оставил без ответов, исключительно в силу того, что не заметил там ничего такого, что задевало бы мой интерес, хотя и обнаружил, при том, ряд моментов, показавшихся мне неприемлемыми, если смотреть сугубо объективно. Правда, и заступаясь за грузин, я стараюсь, не знаю конечно насколько успешно, оставаться в рамках общепринятой истории, ибо версия Истории Грузии в изложении грузинских националистов, своими искажениями исторической правды, наносит не меньший вред, нежели делает это труд Гумба.

Таковы мои принципы и в отношении Кобанской культуры (дальше КК), или, если уточнить, ее ранних этапов, охватывающих, как видно, середину II по середину I тысячелетий. Ни в коим случае не считаю грузин наследниками, или скажем так, единственными наследниками этой археологической культуры. С удовольствием, что называется, прошел бы мимо данной темы, и пусть бы Гумба доказывал, что единственные ее наследники, это вайнахи. И все бы ничего, если бы Гумба ставил себе целью рассмотрение КК и вопрос ее связи с вайнахами. Но подлинной целью, и целью стратегической в книге Гумба, является переписывание истории Кавказа в ущерб Грузии. Вайнахи тут только очень удобное для маневров поле, на чей счет можно переписать отнятое у грузин. А КК просто очередной тактический маневр.

Интерес к КК у Гумба ограничен возможностью использования данной темы для нового пополнения в копилку аргументов его версии нахско-картвельской этнической границы. Всю первую главу он упрямо повторял раз и навсегда начертанную им линию, где Сванетия, Лечхуми, Рача, Двалети, Мтиулети, Пшави, Хевсуретия оказываются в пределах нахского этнического ареала. И тут, в теме о КК, он вновь повторяет свою концепцию. Подходит он к ней следующей последовательной цепочкой: а) этническая составляющая КК известна, это вайнахи, при том исключительно; б) границы КК определены, это оба склона Кавказского хребта, и конкретно на южном склоне они охватывали территорию по периметру от Сванетии до Хевсуретии; в) время существования КК начинается в середине II тысячелетия до нашей эры и завершается в середине I тысячелетия нашей эры. Под перечисленными тезисами Гумба и подводит предварительный итог, что на протяжении как минимум двух тысяч лет, граница между вайнахами и картвелами пролегала по соответствующей линии.

Вот это-то меня и задело, и только по этой причине я вынужден буду и тут опровергать Гумба. Мои контраргументы состоят из двух взаимоисключающих тезисов: а) этническая принадлежность создателей КК не определена; б) население КК не было этнически однородным. Меня устроит любой из них, тем более, что один из них без сомнений верный. И отсюда уже проистекают обратные выводы, что или множество народов и народностей по обе стороны Кавказа вправе считать себя сонаследниками этой археологической культуры, а не одни только вайнахи, либо ни один из них. Следовательно, как бы глубоко на юг от Хребта ни протянуть границу КК, это не дает серьезного повода синхронно проводить и границу вайнахов. По южную сторону Кавказского хребта носителями КК могли быть сваны и близкородственные им двалы. При чем, они же могли быть ее носителями и на севере, но там уже совместно с вайнахами. Но здесь не исключено и участие индоевропейских киммерийцев. И это при том я говорю пока что в рамках ранних этапов культуры.

Версия же об однородности создателей КК, и ее принадлежности исключительно нахскому этносу, также вполне приемлема. Но с поправкой, что это такая же гипотеза, как и другие версии. Я хочу сказать, что относительно этнической принадлежности носителей КК, на основании мнения большинства специалистов, мы можем лишь предполагать, но никак не утверждать. Утверждает тут Гумба, при том не один только он, но и, к примеру, раскритикованный им Баграт Техов. Если у Гумба, «кобанцы» это вайнахи, то у Техова они индоевропейцы – сначала хетты, а впоследствии иранцы (см. его «К этнической принадлежности создателей Кобанской культуры Центрального Кавказа»). Ни тот ни другой кажется не принимают никакие иные версии и варианты.

Хотя даже В. Кузнецов, известный своей лояльностью к осетинскому народу, что чувствуется по его книге «Очерки истории алан», весьма осторожен в оценках относительно этнической составляющей КК. Весьма показателен тут следующий отрывок из его статьи «Путешествие в древний Иристон»: Но понять и раскрыть кобанское искусство и его расцвет без учета связей и взаимоотношений нельзя. Давно установлена местная основа кобанской культуры. Что же касается богатого искусства Кобана — и графики и скульптуры — в предшествующих местных северокавказских культурах его истоков нет. Искусство Кобана неразрывно связано с одновременным искусством Закавказья и Северо-Западного Ирана, где в расписной керамике III—II тысячелетия до н. э. (Тепе-Сиалк, Тепе-Гиян и др.) и бронзах Луристана мы явственно ощущаем те художественные элементы, те стилистические особенности, которые расцветают в Кобане. Это — один тесно связанный культурный и художественный мир, интереснейшее прикладное искусство которого еще плохо известно не только читателю, но и специалистам-искусствоведам. Какова историческая судьба племен кобанской культуры? Поздние кобанские племена, населявшие северные склоны Центрального Кавказа, в начале нашей эры вступили в контакт с ираноязычными аланами, стали смешиваться с ними и растворились, приняв тем самым участие в формировании осетинского и некоторых других народов Северного Кавказа. Яркое искусство Кобана не исчезло бесследно — его элементы пережили века и органически вплелись в современное этнографическое искусство осетин. Мы без особого труда узнаем кобанские черты в осетинском национальном орнаменте, вышивках, в украшавших подвесные светильники — «цирагдараны» — фигурках животных, искусно выкованных из железа. А широко известные кавказские кинжалы XVIII—XIX веков почти точно повторяют формы бронзовых кинжалов Кобана.

Можно ли на основании подобного заключения делать какие-либо однозначные выводы об этнической принадлежности «кобанцев»? Разумеется нет. Разве что исключить алан, не более. Напомню, что Кузнецов, это автор, на кого раз или два ссылается Гумба, почему и я, в соответствии с собственной установкой, обратился к его мнению по теме. Но еще больше обращений Гумба делает к В. Козенковой, не менее именитому археологу и доктору исторических наук. Это позволяет и мне изложить нужные цитаты из ее трудов по теме, в частности из статьи «Кобанская культура в XX веке: вехи в столетнем исследовании». Название тут говорит само за себя. Автор подводит итог исследованиям по КК за прошедшее столетие. Она учитывает мнение если не всех вообще, то по крайней мере всех крупных исследователей по теме, и, прошу прощение за случайный каламбур, в том числе и в первую очередь мнение Е. Крупнова, этого наиболее выдающегося специалиста по КК.

Что же можно выяснить об ареале КК, и про этнические связи «кобанцев» из работы Козенковой, и каково ее мнение о тех историках, что пытаются на этой теме строить свои «национальные» концепции? Тут я буду давать одни цитаты, даже не нуждающиеся в дополнительных комментариях, и указаниях на то, как резко Гумба переиначивает мнение ученых-археологов, и как там, где у них нет единого мнения и полной уверенности, у него выступает непонятно откуда взявшаяся убежденность.

Сперва о границах КК у Козенковой: Одной из таких важных не до конца разрешенных проблем является проблема определения ареала кобанской культуры в целом и локальных вариантов ее внутри общего контура или зоны расселения. Безусловным и бесспорным результатом столетнего изучения кобанской культуры, по сравнению с XIX веком является факт определения в целом зоны распространения памятников кобанского облика по обе стороны Большого Кавказа. Нет споров между учеными и в том, что в разных частях ареала памятники, в силу местной, конкретной специфики, различаются между собой. Дискуссионность остается в определении критериев выделения групп, что обусловлено различным подходом исследователей в определении и доказательности наиболее важных из них. Так Е.И. Крупновым в основу выделения локальных вариантов были положены существенные особенности могильных древностей, а именно, независимо от ландшафта, - различие в формах погребальных сооружений, в чертах погребального обряда и разнице в формах и орнаментации керамики. И.М. Чеченов и В.Б. Виноградов и их последователи, считая могильные древности главными, к существенным признакам при определении локальных вариантов относили зонально-ландшафтное распределение (горы, предгорья, равнины). Ю.Н. Воронов в основу выделения групп положил разницу в металлических предметах. Можно для примера привести еще не менее 3-4 подходов к этому вопросу. В частности как, как показал анализ данных, представленный в моей книге 1996 года, являющейся самым последним итогом исследования собственно кобанской культуры, остается не лишенным перспективы путь сопоставления групп родственных материалов по гидрографическому принципу. Например, сравнение вещевого комплекса из памятников восточного варианта показало, что самую большую близость, особенно в керамике, зачастую обнаруживают памятники не одной ландшафтно-географической зоны, а те, что находятся в бассейне одной реки или междуречье двух рек, или в закрытых анклавах. Все это свидетельствует о том, что пока можно констатировать лишь хаотичное движение к истине, обусловленное разными подходами, не позволяющими сравнивать их на одном уровне. Значит, проблема остается неисчерпанной.

Теперь о происхождении «кобанцев»: В XX веке продолжались исследования и в области происхождения кобанской культуры. Если местный кавказский характер уже не вызывает споров, и никто прямо не выводит ее ни из Средиземноморья, ни из Альпийского региона Центральной Европы, то внимание к деталям, составляющим признаки этих местных истоков у разных исследователей весьма критичное, а значит поле для дискуссий остается еще достаточно широким, что и отражается во многих работах кавказоведов по обе стороны Большого Кавказского хребта. Заметное место в расстановке приоритетов в этой проблеме, в верной оценке тех или иных этногенетических признаков в кобанской культуре, сыграла Всесоюзная конференция по этногенезу осетин, организованная в 1966 году. Привлечение Е.И. Крупновым внимания разных специалистов к кобанской культуре как к древнему компоненту в формировании культур многих народов Северного Кавказа породило долговременный интерес к этому аспекту. Он выразился в появлении новых работ по кобанской тематике, где присутствуют попытки комплексного подхода с привлечением новых данных антропологии, языкознания, фолклористики, палеоэтнографии по выделению в культуре признаков, могущих нести этногенетическую информацию... ...По моему мнению, кобанская культура - это результат многих сложных, взаимосвязанных процессов на Кавказе и вокруг него. Она, как и большинство культур эпохи бронзы региона сформировалась под воздействием многих факторов разной значимости. Здесь и роль субстратных явлений, легших в ее основание и породивших особенности локальных вариантов в разных частях ее ареала. Здесь и инновационные процессы в разные периоды ее развития, здесь и саморазвитие элементов бытовой культуры, т.к. ее носители - люди изначально несли в себе творческий потенциал, подпитываемый неписанными правилами соблюдения традиций.

Наконец о тех, кто использует «кобанскую» тему для «национальной» концепции: Исследования в этом направлении продолжаются, и здесь важны особенно выверенные формулировки выводов, дабы не дать повода некоторым дилетантам от науки спекулятивно использовать данные археологии для достижения отнюдь ненаучных целей.

0

3

Кроме того, следует отметить, что в результате последних археологических исследований, проведенных с использованием новой информации и применением новых методов научного анализа, ученые были вынуждены поставить под сомнение гипотезу о грузинской этнической принадлежности носителей колхидской культуры во II – первой половине I тыс. до н. э.


Кто эти ученые, интересно, и что это за «новые методы научного анализа»? Обычно столь щепетильный в вопросе подкрепления собственных тезисов нужными цитатами, здесь Гумба это сделать забыл, либо не посчитал нужным это делать. Будем считать, что здесь он полагается на собственное видение. У меня оно тоже имеется по данной теме, и оно противоположно видению Гумба. Основателями и носителями Колхидской культуры были древние мегрелы, а они составная часть грузин.

0

4

Дело в том, что картина, устанавливаемая на основании археологических данных, вступает в явное противоречие с данными языка. На протяжении III, II и первой половины I тыс. до н. э. на территории исторической Колхиды четко прослеживается преемственная связь материальных культур разных эпох, что не дает никаких оснований говорить о какой-либо смене населения этих земель в указанный период. Некоторые изменения в археологическом материале, указывающие на проникновение в юго- восточные районы Колхиды новых этнических групп, наблюдается лишь со второй половины I тыс. до н. э., точнее, с рубежа IV–III в. до н. э. Разделение же пракартвельского языка на картвельский и мегрело-чанский произошло в VIII–VII вв. до н. э., т.е. во II тыс. до н. э. мегрело-чанские (западногрузинские) племена еще не выделились из пракартвельской языковой общности, а значит, никак не могли населять Колхиду.


Довольно причудливый довод. Мегрелы, значится, еще не выделились из протокартвельской общности, и поэтому не могли тогда быть колхами, или по другому говоря, мегрелы до VI века до нашей эры еще не существовали на свете. Но почему Гумба решил, что колхами не могли быть эти самые протокартвелы, чей распад, между прочим, как раз совпадает со временем гибели Архаической Колхиды (XIII-VIII вв.), павшей под ударами киммерийцев и скифов. Тогда, часть выживших колхов укрылась в горных долинах, а часть ушла на восток, за Лихи. И уже затем, в связи с уходом кочевников и перспективой воссоздания Колхиды, или создания Классической Колхиды (VI-II вв.), мы наблюдаем разделение на тех, кто вернулся с гор на низменность и этим воссозданием занялся, и тех, кто так и не возвратился обратно, но оставшись там на востоке, за лихскими горами, принял участие в образовании другого, нового народа – картвелов, в чьем этногенезе ключевая роль принадлежала этим самым мегрельским пришельцам. Отсюда и идет распад на мегрельский и картлийский (грузинский) языки.

В действительности, вся проблема тут в неудачно принятой терминологии, что целиком и полностью лежит на совести грузинских националистов, не желающих признать мегрел более старшим народом, этакой материнской основой для картвел. Потому и наделили эту основу соответствующим термином – в «протокартвелы», где присутствует слово «картвел» и отсутствует «мегрел», что по задумке, материнской основой должно выставить картвел. В ходе истории, картвелы конечно обогнали мегрел в политическом и культурном значении, и оказавшись на первом месте, навязали свое имя в качестве общего для всей языковой семьи, куда еще, между прочим, входят и сваны. Но так было не всегда: Эгриси (Колхида) гораздо древнее Картли (Иберии).

Эту, так называемую Протокартвельскую общность, я бы смело назвал Мегрельской, и этим легко решил бы проблему. Итого, имеем Свано-Мегрельскую семью, распавшуюся, самое позднее, в начале II тысячелетия до нашей эры на Сванскую и Мегрельскую группы. Сваны, заодно с некоторыми другими этносами (в т.ч. отделившимися от них двалами), предположительно входили в Кобанскую культуру, а мегрелы были создателями Колхидской. Наконец, как верно заметил Гумба, в VIII-VII веках до нашей эры, Мегрельская группа распалась. Но я бы сказал, что от нее отделилась одна половина, и эта половина и даст будущих картвелов и их грузинский язык. Следовательно, мегрелы являются наследниками как Классического, так и Архаического периодов в истории Колхиды, и естественно Античного. А отделение от них половины их народа, ничего существенного тут не меняло.

И еще такой момент. Вот в этой фразе Гумба что-то путает: «На протяжении III, II и первой половины I тыс. до н. э. на территории исторической Колхиды четко прослеживается преемственная связь материальных культур разных эпох, что не дает никаких оснований говорить о какой-либо смене населения этих земель в указанный период». Непонятно откуда он взял и прибавил к Колхидской культуре III тысячелетие и первую половину II тысячелетия. Ю. Воронов и А. Скаков «растягивают» ее начало до XVI века, что в среде специалистов считается самым крайним пределом. Следовательно, Колхидская культура, раз она выделилась из какой-то более древней и масштабной, Майкопской ли, или Кура-Араксинской, то произошло это в лучшем случае в середине II тысячелетия до нашей эры. Какой-то более ранней и такой же самостоятельной археологической культуры в тех же границах, где впоследствии возникнет Колхидская, пока не обнаружено. Так о каком «прослеживании преемственной связи материальных культур разных эпох» заявляет автор?

Не знаю как это согласовать с популярной гипотезой о происхождении адыго-абхазов от древнего народа хаттов, в это время обладавшим собственным государством в Малой Азии. Что-то одно придется принять, тогда как усидеть на двух стульях не получится. Приемлема такая версия. Предки адыго-абхазов – хатты – на стыке III и II тысячелетий были частично выдавлены хеттами в Восточное Причерноморье (часть осталась в Малой Азии и в дальнейшем слилась с хеттами), откуда в течении первой половины II тысячелетия их вытеснили вторгшиеся сюда сваны, которых вскоре в свою очередь потеснили пришедшие следом мегрелы.

Так, к середине тысячелетия, за адыго-абхазами остались крайние западные отроги Кавказского хребта, за сванами верховья Ингура и Риона, а обширное побережье и прибрежную низменность Восточного Причерноморья заселили мегрелы, создатели Колхидской культуры. Что было в VIII-VII веках уже сказано. Во II-I веках, когда Колхида пережила вторичную потерю государственности, это сопровождалось, помимо упадка в культуре и социально-экономической сфере, и резким сокращением ареала проживания мегрел. В частности, адыго-абхазам удалось заново освоить обширную площадь побережья на северо-западном участке Черного моря. Потеряли мегрелы земли и на юго-востоке, навсегда отторгнутые греками Понта. Все это уже история Античной Колхиды (I в. до н.э. – III ? в. н.э.), третьего и последнего периода в истории Колхиды согласно моей классификации.

Теперь мне хочется подробнее разъяснить несколько аспектов. Собственно колхи это египтяне, Геродоту я верю. Тем более, согласно моим принципам, или отвергай источник вообще, или, раз что-то черпаешь из него, то принимай его целиком. Извлечение отдельных и нужных цитат, с отбрасыванием всего остального, для меня неприемлемо. Потому, нравится это кому-то, или нет, но следует признать, что древние колхи имели прямое отношение к Египту. Просто надо понимать, что во втором-третьем поколении, эти хамитоязычные пришельцы, осевшие в Эгриси, перешли на мегрельский язык и стали этническими мегрелами. Кроме того, что основное население страны продолжало быть мегрельским, а пришлые египтяне представляли собой лишь тонкую, пусть и господствующую, прослойку, то есть все способствовало победе мегрельского, а не хамитского языка; кроме, повторяю, этого, они ведь были воинами, пришли без женщин, и осев в Эгриси, взяли в жен местных девушек, и их дети, как и полагается, уже определенно были мегрелоговорящими. Итак, в XVI веке до нашей эры, мегрелы выдавливают сванов из Рионского бассейна в горы, и занимают низменность и предгорья, постепенно распространяясь по побережью, на северо-запад и на юго-запад. Их страна, Эгриси, в древних греческих источниках зафиксирована как Эя. Три века спустя, то есть в XIII веке до нашей эры, Эгриси была завоевана фараоном Египта, Рамзесом Великим, известным также под именем Сесу (у Геродота Сесострис). Часть его армии осталась здесь и превратилась в господствующий слой, завладевший землей и закабаливший местное мегрельское население, с целью его эксплуатации. Первым наместником и правителем был некто Фазис. По его имени назвали и новообразованную колонию - Фазисом, или Фазианой. Оба названия также известны в греческих источниках. Правда Ксенофонт путал Фазиану с Басианой, что на Араксе, и об эту ошибку «споткнулся» Страбон, видимо изучавший «Анабасис» и потому указавший, что река Фазис (Рион) берет начало в Армении, явно подразумевая под Фазисом Аракс, чей исток локализован как раз в армянской Басиане. Фазиана была термином скорее официальным, тогда как старое название, Эгриси, наверняка продолжало бытовать в среде зависимого класса, почему оно и сохранялось долгие века, какие бы впоследствии смены режимов и изменения строя, или иноземные вторжения ни происходили. Вторым наместником был сын Фазиса - Колхис, рожденный уже здесь. Он не имел и не мог иметь привязанности к родине своего отца, зато видимо имел амбицию стать вместо обычного губернатора суверенным монархом. При нем, вероятно, и произошло отделение Фазианы от далекого Египта, и превращение ее в независимое царство. Это должно было случиться в третьей четверти того же века. Сей Колхис основал царскую династию, просуществовавшую более тысячи лет. И сама страна вскоре была официальное переименовала в честь своей правящей династии. То есть, Эгриси еще раз сменила свое официальное имя, и вместо Фазианы теперь стала Колхидой. Имя следующего царя Колхиды, Аэта, по популярности сопоставимо с именем Людовик в истории королей Франции. И Страбон, живший во время заката Колхиды, сообщает, что данное имя распространено у колхов. Значит, царей-аэтов было много, как я думаю, и этим объясняется, почему согласно древнегреческой мифологии, у царя Аэта такая многочисленная близкая родня, и такая перенасыщенная биография. Возможно кто-то до меня уже высказывал предположение, что это могло быть нагромождением имеющейся отрывочной информации из биографий всех царей-аэтов Колхидской династии, втиснутым в биографию одного собирательного Аэта. Если никто не высказывал такого предположения, то я стану первым. О собственной литературе и документации Колхиды ничего неизвестно, а в иностранных источниках, ее население обыкновенно фигурирует под именем колхов, и здесь очевидно обозначены все, и правящий класс омегрелившихся египтян, равно как и зависимый класс из исконных мегрел. Так что «колхи» это внешнее, официальное название. Тем не менее, сугубо местные географические наименования, древние греческие документы, пусть и в собственной транскрипции, нам предоставляют также. Это, помимо уже отмеченной Эи, служившей в качестве самоназвания страны, также и области Киркея и Китея, из которых Эя собственно и состояла. Киркея охватывала низменную и прибрежную часть Эи, и соответствовала Мингрелии и Гурии, при чем, имею ввиду Мингрелию и Гурию исторические, обширные, а не теперешних скромных размеров. Китея, это глубинная и предгорная область, располагавшаяся на месте сегодняшней Имеретии. Начиная с I века до нашей эры, когда Колхидская династия сошла с исторической сцены, а Колхида утеряла государственность и целостность, в римских источниках можно обнаружить уже другие, новые для нас наименования ее регионов. Хотя какие-то из них возможно представляли собой всего лишь латинскую транскрипцию уже известных нам названий из транскрипций греческих. Например, Экректику можно связать с древней Киркеей. Что касается самого имени страны, то она, похоже, продолжала его носить в античный период уже, что называется, сугубо традиционно, как если бы Турецкую республику по привычке продолжали бы считать Оттоманской портой. Итак, Колхида в свой Античный период уже не была по сути той прежней Колхидой. Территория ее значительно сузилась, а сама она, вместо единого и сильного царства, стала представлять собой раздробленную на мелкие и слабые княжества страну, к тому же подвластную сначала Понту, затем Риму. Так продолжалось несколько веков, пока не произошло возрождение мегрельской государственности, связанное с появлением тут новой династии, Лазской. В данном случае, это были не выходцы из чужеземного края, но соседний и близкородственный мегрелам народ чанов, или лазов. В остальном конфигурация аналогичная: элита из лазов и мегрельские низы. Так Эгриси окончательно рассталась с именем Колхиды, отложив его в свой архив, и приобрела новое официальное название - Лазика. Возвращаясь к колхам, замечу, что с падением Колхидской династии (конце II в. до н.э.) и потерей потомками египтян своего господствующего положения, они никуда из Эгриси не делись. За тысячу лет, колхидская элита в этнокультурном аспекте абсолютно слилась с мегрельским народом. Отличие состояло в первую очередь в аспекте классовом. Но с потерей династией и окружавшей ее знати власти, данное отличие должно быть стерлось. Другое отличие лежало в расовом аспекте, что и отмечено Отцом Истории. Смуглые и курчавые потомки выходцев из Африки резко выделялись на фоне исконных, в основном белокурых и голубоглазых мегрел. И несомненно, с исчезновением социального барьера, произошло смешение обоих расовых типов, что можно разглядеть и сегодня, стоит только посетить Мегрелию и обратить внимание на антропологический контраст ее жителей, где вперемежку попадаются оба типа, внешне таких противоположных. И все же, прибытие этих египтян сыграло в мегрельской истории одну из поворотных и судьбоносных ролей, какие впоследствии сыграют и повторят в ее истории лазская и абхазская династии, а также, разумеется, Дадиани. Цивилизация Древнего Египта внесена в число великих. Сомнительно, что отсталые мегрелы сумели бы построить такое царство, какой была Колхида, самостоятельно. Или, если все таки построили бы, то сомнительно, что сделали бы это так рано и настолько долговечно. Я склонен думать, что без инородного влияния здесь обойтись не могло, и хамитская версия вполне правдоподобна и приемлема.

0

5

В некоторых грузинских академических изданиях к древним сванским топонимам было также отнесено и название одного из районов г. Сухум – Лечкопи. Однако авторы не удосужились уточнить, что это название возникло при советской власти, в 30-х гг. ХХ столетия, когда в этом районе существовал лечебный кооператив (Лечкоп – производное от Лечебный кооператив).


Подозреваю, это какой-то анекдот, или выдуманный самим Гумба, или кем-то из абхазских историков более старшего поколения. Цель проста: совместить приятное с полезным. В первом случае, это высмеять грузинских историков. Во втором – выставить грузинское научное сообщество полными профанами. Впрочем, я совсем не исключаю, что в грузинские академические круга могли затесаться подобные неучи, и даже могу привести примеры.

Например академик С. Джанашиа, не имея на руках ни одного аргумента в свою пользу и абсолютно не считаясь с непробиваемыми аргументами против, взял и, что называется, на ровном месте приписал старинному и славному, исконно картлийскому феодальному роду Бараташвили абхазское происхождение. Другой поц, некто З. Чичинадзе, извел кипу макулатуры в безуспешном старании выявить у грузин еврейские корни.

0

6

Другое курьезное явление, имеющее место в историографии, – утверждение связи происхождения греческого названия города Питиунт (Пицунда) и грузинского наименования породы деревьев – сосна. Однако в таком случае следовало бы признать, что в античный период грузины проживали почти по всему побережью Средиземного и Черного морей, ибо во времена античности название Питиунт было широко распространено в Средиземноморском и Черноморском бассейне. Так, например, один только Страбон сообщает о нескольких городах с подобными названиями, расположенных в Парийской области и Троаде: Питиус, Питея и т.д.


Курьезное здесь другое. Гумба обращается за помощью к Страбону, для опровержения грузинской версии этимологии топонима Питиунт («Бичвинта» по груз.), но именно благодаря Страбону можно доказать правоту грузинской версии. Это касается мифа о «Золотом Руне», где в сюжете говорится о колхах, отправленных на кораблях царем Аэтом в погоню за аргонавтами. Без Медеи, царской дочери, и украденного Ясоном Руна, им возвращаться было нельзя под страхом смерти. Поскольку преследование завершилось для колхидских воинов неудачно, они, опасаясь возвращения на родину с пустыми руками, расселились по различным местам побережий Черноморья и Адриатики.

Вот соответствующий отрывок у Страбона:
Существуют следы похода Иасона и преследовавших его колхов в обширной области вплоть до Крита, Италии и Адриатического моря; на некоторые из них указывает Каллимах:
Видел Эглета, Анафу, соседнюю с Ферой Лаконской,
в элегии, которая начинается словами:
Я воспою, как герои из царства Китейца Эета
Плыли, назад возвращаясь в древнюю Гемонию.
В другом месте Каллимах говорит о колхах:
Весла они опустили у Иллирийского моря,
Где златокудрой Гармонии камень могильный лежит.
Там городок основали, что назвал бы «изгнанников градом»
Грек, а на их языке Полы ведь имя ему.
(«География», Книга I, Глава II)

Если принять миф на веру, то любые топонимы, связанные с картвельскими языками (если такие обнаружить) в Южном и Западном Причерноморье, а также Восточном Средиземноморье, можно засчитать как следы тех колхидских колонистов и их мегрельского языка.

И все же, не то чтобы я полностью отвергаю миф о «Руне», скорее наоборот, да только все равно придется согласиться с Гумба, и версию о грузинской этимологии топонима Питиунт признать неубедительной. Да, грузины называют Пицунду Бичвинтой; да, по грузински «сосна» – «пичви», и отсюда и «бичвинта», где «бичви» корень, видоизмененный от слова «пичви» («сосна»), а «нта» одна из древних форм окончания грузинских топонимов (примеры: Хоранта, Ломсианта, Дранта); и наконец, да, там вблизи Пицунды и знаменитая роща реликтовых сосен, и потому, вроде все сходится.

Только дело в том, что и по гречески сосна называется «питиусом» (или «питий»), откуда она и перешла в грузинский, приняв форму «пичви». Вдобавок, и у греков имеются окончания на «унт» (примеры: Трапезунт, Керасунт, Селинунт). Так что, вероятней всего, «Бичвинта» была обычной и поздней (средневековой) грузинской калькой с древнего греческого «Питиунт». Вообще, когда греки основывали колонию Питиунт, это был период Античной Колхиды, и картвельское (мегрельское) население в тех краях больше не встречалось, но там уже заново и прочно обосновались адыго-абхазские народности.

0

7

В связи с этим некоторые археологи предложили население Колхиды периода II – начала I тыс. до н. э. считать сванским, поскольку сванский язык отделился от пракартвельского еще в начале II тыс. до н. э. Однако и эта гипотеза также не получила подтверждения. Дело в том, что она опирается главным образом на факт якобы присутствия на этой территории некоторых топонимов, относимых к грузинским. Однако грузинский облик этих топонимов весьма сомнителен и не находит подтверждения. Так, например, в «Летописи Картли» сообщается о некоем городе Цхум в Абхазии, существовавшем на месте современного г. Сухум. [Летопись Картли. С. 44. 92] Поскольку цхими (цхуми) на сванском языке означает бук (согласно другого мнения – граб), ряд грузинских ученых считают, что название Сухум является производным от этого слова. Отсюда они делают неожиданный вывод о том, что основным населением Колхиды во II тыс. до н. э. и в первой половине I тыс. до н. э. (до VII в. до н. э.) были картвелоязычные сваны, которых в VII в. до н. э. сменило другое картвелоязычное племя – мегрело-чаны. Кстати, как это ни странно, в доказательство тому, что в VII в. до н. э. мегрело-чанские племена пришли на смену сванскому населению Колхиды, отдельные исследователи приводят именно название Цхуми грузинского источника XI в., но этимологизируемое уже при помощи мегрело-чанского языка (как они объясняют, в мегрельском языке слово цхимури//тхуму используется для обозначения породы деревьев). Возможно, упомянутое в средневековом грузинском источнике слово цхум// цхим и обозначает на сванском бук или граб, а на мегрельском – породу деревьев, но это не имеет отношение к населению Колхиды II – I тыс. до н. э., а также к топониму Сухум, что давно доказано в научной литературе.


В силу родства сванского и мегрельского языков, подобные пересечения, вроде того, что разные породы деревьев в обоих языках могут обозначаться одинаковым термином, или близкими словами (цхум/цхим/тхум), очень даже допустимы. Как я выше уже отмечал, адыго-абхазов на рубеже III и II тысячелетий на побережье сменили сваны, быстро смененные мегрелами. Общеизвестно, что каждая из перечисленных этнических групп оставила собственные следы в топонимах и гидронимах Восточного Причерноморья, при чем, адыго-абхазский пласт считается старейшим, с чем я не спорю.

Тут важно, во-первых, не преувеличивать размеры этого пласта, чем частенько грешат адыгские и абхазские историки, равно как и не игнорировать и не отрицать его полностью, что является уже прегрешением историков грузинских; и во-вторых, определиться относительно даты этих событий. У Гумба эта смена адыго-абхазов свано-мегрелами (по Гумба – мегрело-чанами) приходится на вторую половину I тысячелетия, тогда как у меня это происходило на стыке III и II тысячелетий и в течении первой половины II-го (разница просто огромная!). Итак, Цхуми мог быть как сванским, так и мегрельским топонимом. В Сванетии, кстати, имеется близкий по звучанию хороним – Чхуми. Вообще Лечхуми, но «ле» в данном случае типично сванский префикс, тогда как корень слова – «чхум».

Я понимаю и принимаю скептицизм Гумба. С помощью пары топонимов, гипотезу о древнем присутствии свано-мегрелов в Восточном Причерноморье не доказать. К тому же, как и с рассмотренной выше Бичвинтой, так и со Цхумом, нет полной уверенности, когда точно по времени возникли эти названия, и насколько они вполне грузинские. И я бы тут так и промолчал, если бы имел дело с кем-то другим, а не с Гумба. Но беда в том, что в других местах своей книги, Гумба, для подтверждения ряда собственных тезисов, приводит не менее сомнительные доводы, нежели это делают его грузинские коллеги и оппоненты в их историях с питиунтами, лечкопами и т.п.

Самым ярким образом это пока проявилось в эпизоде с нахчаматьянами из «Ашхарацуйц». Имея в наличии одно единственное и простое упоминание этого горского народа, прямого предка современных чеченцев, в работе армянского географа, Гумба умудрился нарисовать большое и развитое древнечеченское царство. А чего стоило отождествление кларджей с воджлакерами! И после такой мути, он использует словосочетание «неожиданный вывод» по отношению к чужим, в данном случае грузинским притягиваниям за уши. Уж кто бы говорил!

0

8

См.: Инал-ипа Ш.Д. Вопросы этнокультурной истории абхазов... С. 333. Ряд ученых название города Сухум связывают с турецким су (вода) и хум (песок). Происхождение названия Цхими//Цхуми в научной литературе связывается с абхазским названием средневекового поселения Цхым(ын), Цхыб(ын), располагавшегося в 20-25 км. к юго-востоку от нынешнего Сухума.


Речь по видимому идет о Тхубыне. Существует и одноименная станция в маршрутной системе сухумского троллейбуса. Данный топоним, однако, как бы его не переиначивать (Цхыбын) для подгона к Цхуму, все же не стоит отождествлять с последним. Все просто. Абхазская транскрипция Цхума общеизвестна, и крайне удивительно, что Гумба упустил ее из виду. Это не Тхубын, это Гума, абхазское наименование местности, где тот средневековый Цхум из грузинской летописи как раз и располагался, откуда кстати происходит фамилия Гумба, что видно из ее корня (Гум). Очень может быть, что Цхумом грузины, как и абхазы, в первую очередь называли саму местность, а не город. В летописи же, при переписывании, видимо была допущена незначительная ошибка, и местность Цхуми (Гума) в области Апшилети (Апсилии) страны Апхазети (Абазгии), была определена в виде города.

0

9

Абхазское название Сухума – Агуа (АкIыуа), впервые топоним встречается в надписи на стеле II в. до н. э., найденной при раскопках в окрестностях г. Сухума.


Тут Гумба явно что-то путает. Никакой стеллы с соответствующей надписью в окрестностях Сухума никогда не находили. То есть, стеллу, древнегреческую, находили, при чем V века до нашей эры, но без надписи «Агуа». Гумба тут видимо перепутал со статерами, боспорскими монетами, также найденными поблизости города, и как раз отчеканенными во II веке до нашей эры. Вот на них были надписи «Акой», а не «Агуа». Насколько допустимо связывать это с абхазским Акыуа, каждый решает сам. Замечу лишь, что аналогичные методы грузинской стороны, Гумба, как видим, тонко высмеивает, но себе в применении подобной тактики, при этом не отказывает.

0

10

Кстати, следует отметить, что в древнеармянском переводе «Картлис цховреба» нет упоминания о городе Цхум.


Очень хотелось бы похвалить Гумба за щепетильность, но забегая вперед, сообщу, что это было бы незаслуженно, и объясню почему. Действительно, раз имеется возможность сравнить с армянским переводом КЦ, тем более, что он первичен относительно нынешнего грузинского, то это очень желательно, еще и учитывая, что разночтения в обоих документах действительно попадаются, вроде такого, на какой только что указал Гумба. В принципе, до сих Гумба, как мы помним, чаще ссылался на армянский перевод документа, нежели грузинский.

Причина же, по какой я не спешу хвалить Гумба, заключается в его непоследовательности. В одном из эпизодов одной из следующих глав, рассматривая историю царя Саурмага, сына Фарнаваза, Гумба изменяет собственной методе и приводит только одну версию изложения событий, почему-то грузинскую, обычно им пренебрегаемую. Любой осознает насколько это важно для Гумба, как только сравнит оба перевода. Тут не просто присутствует разночтение, но разночтение это довольно вредоносное для гумбовской концепции. Повествуя о реванше Саурмага над мятежной иберийской знатью, грузинский перевод указывает сармат ("овсы") и вайнахов ("дурдзуки") как союзников царя, чьим содействием он вернул себе трон. Зато в армянском переводе, говоря словами Гумба, «нет упоминания» вайнахов-дурдзуков в числе союзников Саурмага. Помогал ему один «осский царь». Неудивительно что Гумба проигнорировал это разночтение, настолько оно для него неудобное, ведь оно серьезно мешает его концепции о влиятельном нахском дурдзукском государстве, чуть ли не поставившем в зависимость от себя грузинское иберийское государство. В качестве единственного аргумента, Гумба как раз и приводит исторический факт участия дурдзуков в деле реставрации Фарнавазидов в Иберии. Они, де, помогали Саурмагу воцариться, что автоматически превращало его в их данника, и уже через это фиксировало новый статус Иберии, теперь уже в роли вассала Страны дурдзуков.

Оставим пока в стороне насколько это притянутая за уши концепция. Это я с удовольствием еще рассмотрю в соответствующей главе, когда дойду до нее. Тут я пока лишь указываю, что тот единственный аргумент, какой имеется на руках у Гумба, предоставляет ему одна лишь грузинская версия армянского перевода «Картлис Цховреба». Повторюсь, что обычно отдающий в своей книге предпочтение армянскому переводу, любящий щепетильно подчеркивать имеющиеся разночтения между обоими источниками, особенно когда данные разночтения подчеркивают, как ему кажется, некие неудобные для грузин моменты, историк, здесь проявляет, будто не нарочно, академическую неряшливость, и как бы не обращает своего внимания на очередное разночтение. Еще бы!

Похвальным было когда бы Гумба выбрал один метод. Либо ты опираешься на одну из версий – армянскую, или грузинскую; либо, раз сопоставляешь информацию из обеих, то будь добр, держись такого подхода до конца. Это и есть последовательность и принципиальность, и именно так поступают настоящие ученые-историки. Честь и хвала таким авторам! Мой автор, и по данному эпизоду, и во множестве остальных в его книге, увы, подобной похвалы, на мой взгляд, не заслуживает.

0

11

Кроме того, данные языка также исключают проживание сванов на территории Колхиды в указанное время. Дело в том, что в сванском языке выявляются лексические заимствования непосредственно из хеттского и армянского языков, при этом минуя картвельский и мегрело-чанский. [Марр Н.Я. О языке и истории абхазов. Л., 1938. С. 165.] Арменизмы в сванском «могут учитываться лишь как пережитки из эпохи нахождения сванов в пределах исторической Армении, в непосредственном общении с армянами», заметил Н.Я. Марр. [Марр Н.Я. К дате эмиграции мосохов из Армении в Сванию. Петроград, 1916. С. 169.] Он также обратил внимание на то, что когда армянские термины родства всплывают в сванском, «становится ясным, что эмиграция сванов из Малой Азии началась не только после появления ариоевропейцев в этих местах, но и после сотни-другой лет тесной совместной с ним жизни». [Там же]


Нет, не то чтобы я не допускаю присутствия арменизмов в сванском. Возможно они в нем и присутствуют. Только все равно попали они в него никак не минуя грузинский, но именно что исключительно посредством грузинского. Это картвелы соседствовали веками с армянами и сванами, но никак не сваны с армянами. Последнего нигде и никогда не случалось, ибо сваны, отделившись в результате распада свано-мегрельского единства и «проблуждав» считанные века на северо-востоке Малой Азии и в Восточном Причерноморье, ушли в горы Кавказа, и навсегда заперлись там. Так что, они просто не успели бы  что-либо перенять от армян, и следовательно, если и есть в сванском языке арменизмы, то они могли попасть в него исключительно «транзитом» через язык грузинский, оказавший на язык сванов наибольшее влияние.

И поскольку Гумба, намекая на длительный срок обитания сванов в Малой Азии и соседства их с армянами, ссылается на Марра, то эту теорию тем более следует отвергнуть, как марристскую. Марризм это все то, что противоположно исторической науке и истине; это лженаука и история-наоборот, где любые общепринятые догмы вывернуты наизнанку. Я уже высказывался о Марре, и условился игнорировать гумбовские отсылки на этого заклейменного лжеисторика и шизофреника. Но видя как настойчиво Гумба продолжает злоупотреблять марризмом, еще раз, и теперь уже точно последний и контрольный, разоблачу данное лжеучение. И как и в первый раз, так и теперь, сделаю я это, сославшись на еще одну публикацию, посвященную «научной» деятельности Нико Марра.

«Академик Марр - теоретик лингвистики»
«Сал», «бер», «йон», «рош» – это не бессмысленное сочетание букв и звуков и не магическое заклинание, это ключи к некогда великой лингвистической теории, которая главенствовала в СССР в 1920-30е годы. Её создатель - парвеню, авантюрист, безумец и злой гений отечественной науки - Николай Яковлевич Марр.
Лев Лурье: Сегодня мы будем говорить о лингвистике, самой специальной и самой изощренной из всех гуманитарных наук. Именно с помощью лингвистики удалось изобрести языки компьютеров, которыми мы все пользуемся. Именно лингвистика позволяет человеку общаться с механизмами. Вокруг этого специального, требующего особой квалификации научного знания в 1930е-50е годы кипели нешуточные страсти. Связаны они были с академиком Марром, возвеличенным при жизни и низринутым после смерти при участии самого генерального секретаря ЦК ВКП(б) товарища Сталина.
Николай Марр пришел в науку задолго до революции. Выходец из Грузии, он в 1884 году приезжает в Петербург, где поступает на Восточный факультет Университета, который с блеском заканчивает. К началу ХХ века он уже признанный крупнейший специалист по кавказским языкам, армянской и грузинской литературам, а также кавказской археологии.
Виктор Живов, филолог: Он начинал с раскопок и с исследований армянской и грузинской культуры, работал очень успешно. Именно за эти труды он был избран академиком РАН, это было еще до революции.
Очень рано у Марра начинает проявляться склонность к построению всеохватывающих и не подтверждаемых научными фактами теорий. Он доказывает родство грузинского то семитским (арабскому и древнееврейскому), то турецкому. Изобретает особую яфетическую семью языков, куда включает все языки Кавказа, ряд древних языков Средиземноморья и Ближнего Востока, а также язык басков, народа, проживающего в Испании и Франции. Все это опирается исключительно на произвольное жонглирование языковыми фактами.
Лев Лурье: Странность научных идей Николая Марра связана, возможно, с его происхождением. В Грузию приезжает шотландец, шотландский садовник Джейкоб Марр. Он поступает на службу к князю Гуриели и вводит в Грузии культуру грузинского чая. До этого в Грузии чая не было. В благодарность за это князь находит шотландцу – а к тому времени ему было уже 80 лет – восемнадцатилетнюю невесту, гурийскую крестьянку. Эта странная супружеская чета произвела на свет юного Николая Марра, которого ждало очень тяжелое и одновременно абсолютно уникальное детство.
Ярослав Васильков, востоковед: Семья, в которой рос Марр, была очень странной, потому что родители говорили на разных языках. Естественно, молодая мама не говорила ни на одном европейском языке, Джейкоб Марр не владел как следует грузинским, поэтому они разговаривали между собой на каком-то странном синтетическом наречии.
До революции Марр преимущественно занимается серьезной наукой. Помимо избрания в Академию, его назначают деканом Восточного факультета Императорского Санкт-Петербургского университета. У него множество учеников, он крупнейший специалист по кавказским языкам. Но постепенно академика все больше влекут общие проблемы языкознания – область, в которой он был полным профаном. После революции Марр все дальше уходит от кавказоведения. Он готовит собственную революцию – революцию в науке о языке.
Лев Лурье: Это знаменитый дом академиков на Васильевском острове. В 1921 году он опустел, как и весь Петроград, потому что многие члены АН эмигрировали, другие просто умерли от голода и болезней. Но этот страшный год – время невероятного расцвета науки. Здесь, в доме академиков, в квартире почтенного академика Марра, собирается организованный на общественных началах Яфетический институт, где Марр и его ученики разрабатывают абсолютно новое учение о языке.
В 1923 году Марр объявляет о создании нового учения о языке, в духе времени отказываясь от всех достижений традиционной науки. Он предлагает собственное объяснение происхождения языка, выдвигает оригинальную гипотезу возникновения современных языков и с легкостью открещивается от всего, что нафантазировал до революции. Теперь Марр утверждает, что никаких языковых семей, в том числе и яфетической, нет. Вначале было множество языков, никак не связанных между собой.
Лев Лурье: В середине XIX века немецкий ученый Шлейхер впервые уподобил индоевропейскую семью языков вот такому дереву – ствол, а от него расходятся группы. Ствол – это праиндоевропейский язык, самый древний, больше всего похожий на древнеиндийский язык санскрит. Ветви – это группы: славянская, германская, персидская и т. д. Вот эту понятную схему, схему ствола и веток, Николай Марр поставил ветками вниз.
Виктор Храковский, лингвист: Николай Яковлевич Марр полагал, что с самого начала было некоторое множество языков, которые друг с другом смешивались, скрещивались и что все реально существующие языки являются плодом этого смешения.
В рамках нового учения о языке Марр утверждает, что все языки в своем развитии проходят одни и те же стадии и в какой-то момент все языки были или будут яфетическими, то есть похожими на современные кавказские. Это относится и к русскому, и к английскому, и к чувашскому, и к языку индейцев кечуа. Произошел же язык из языка жестов. На второй стадии это была нечленораздельная речь. Древние люди издавали некие диффузные выкрики, в которых было не возможно отделить один звук от другого. Только потом появилась речь в ее современном виде, где слова состоят из фонем, то есть отдельных звуков.
Виктор Живов, филолог: Он занялся проблемой очень важной, которая уже в середине XIX века оказалась под запретом в лингвистике, - проблемой происхождения языка. Она и сейчас еще не решена, свое решение Марр высасывал из пальца, как и всю теорию.
Виктор Храковский, лингвист: Когда человек начинает отходить от конкретной работы в своей науке, ему кажется, что он готов построить некоторую обобщающую теорию, которая может ответить на все вопросы науки. Он начал соскальзывать с твердой почвы фактов в область одних предположений, гипотез, которые ничем не подкреплялись. Итогом вот этих его предположений и явилось Новое учение о языке.
Павел Клубков, филолог: По своей ментальности Марр – это человек даже не XVIII, а XVII века, века великих научных революций. И вот в XVII и отчасти в XVIII веке мы найдем великое множество рассуждений вполне в марровском духе.
Несмотря на очевидную абсурдность, Новое учение о языке приобретает в Союзе 1920х годов множество сторонников. Марр становится чрезвычайно популярен среди революционно мыслящих гуманитариев – философов, историков, литературоведов. Где-то в середине двадцатых академик начинает преподносить свое учение как марксистское языкознание. Его важнейший тезис – с победой мировой революции и приходом коммунизма на земле возникнет единый мировой коммунистический язык. Идея пришлась по душе власти, и постепенно Марр закрепляет за собой статус лидера советского языкознания. Лингвисты признавать учение не спешат.
Александр Русаков, филолог: Некоторые считают, что он искренне сочувствовал марксизму, другие полагают, что это было лишь средство для достижения главной цели – господство в мире науки. С середины 1920х годов он стал активно использовать марксизм в своей деятельности.
Павел Клубков, филолог: Для Марра очень органичен интернационализм – признание всех языков и народов равными. Человечество идет от многообразия этнического к языковому и, соответственно, этническому единству – эта мысль хорошо вписывалась в идеологические доктрины 1920х годов.
Даниил Александров, социолог: Разнородное, разрозненное сообщество ученых внутри своей дисциплины стремилось как-то собраться и довериться кому-то, кто смог бы разговаривать с властью. На этой волне, как мне кажется, Николай Яковлевич Марр и поднялся как лидер в языкознании.
Лев Лурье: В конце 1920-х гг. Советский Союз разработал систему организации советской науки. Было создано как будто особое министерство – Академия наук. Есть какая-то отрасль науки – есть научно-исследовательский институт. Институт языка и мышления, основанный Николаем Марром, стал главным советским центром изучения лингвистики, а Марр – главным лингвистом страны. Институт существует до сих пор. Он называется Институт лингвистических исследований РАН. За моей спиной портрет основателя института академика Николая Марра.
Лев Лурье: Это здание Академии наук, той самой Российской Императорской Академии наук, которая основана была еще Петром Великим. В 1929 году академики отказались выбрать в состав действительных членов трех коммунистов, которых им навязывала власть: Фриче, Деборина и Лукина. Политбюро и правительство негодовало. Академию должны были разогнать. Часть академиков арестовали, началось знаменитое академическое дело. В этот момент Николай Марр сыграл, может быть, самую важную роль в своей жизни. Именно он сумел отстоять академию.
Пламенное выступление Марра на заседании Совнаркома, где должна была решиться судьба Академии, убедило советское руководство в необходимости сохранить эту старорежимную институцию. Для Марра эта победа значила многое. Лидер чрезвычайно влиятельного Нового учения о языке, он становится одним из признанных лидеров отечественной науки в целом.
Николай Вахтин, лингвист: Все советское общество строились по принципу иерархии, по принципу пирамиды. В каждой области должен был быть свой главный человек. Марр, как мне кажется, охотно занял эту позицию, а позиция была необходима просто устройству советского общества. Нужна была маленькая тоталитарная пирамидка в любой области, в том числе и в лингвистике.
Началась эпоха безраздельного господства Нового учения о языке в отечественном языкознании. Когда в 1930 году на XVI съезде партии сам Сталин воспроизвел положение Марра о будущем коммунистическом языке, одиозное учение академика приобрело статус государственного.
Лев Лурье: Согласно новому учению о языке Марра, все слова всех языков восходят к четырем первичным элементам: сал, бер, йон и, наконец, рош. Лингвистическая палеонтология определяет, как конкретное слово произошло из этих четырех элементов. Возьмем слово «красный». Казалось бы, здесь нет ни сала, ни бера, ни йона, ни роша. Но это только на первый взгляд. «Рас» - очевидно, что это измененное «рош». На уроках этой самой лингвистической палеонтологии в рамках курса основы языкознания студенты-гуманитарии должны были заниматься такой игрой, подобной тому, как делают из мухи слона на бумаге – искать в каждом слове «сал», «бер», «йон» или «рош».
Виктор Храковский, лингвист: Еще где-то в самом начале ХХ века Николай Сергеевич Трубецкой, прочитав некоторые статьи Марра, писал Роману Осиповичу Якобсону: «Если Марра и не надо пока сажать в желтый дом, то он к этому приближается».
Ярослав Васильков, востоковед: Парадоксально то, что в тот момент, когда Марра начали превозносить, действительно делать из него маленького Сталина, каждое слово его поднимать на щит, на знамя, он был уже действительно психически больным человеком.
В начале 1930х, в последние годы жизни Марра, это был уже безумный старец, официально провозглашенный гением. Его имя даже присвоили институту, где он состоял директором. Меняется окружение. Марристы 1920х были юные ученые-энтузиасты, завороженные величием идей академика-революционера. Когда же учение стало догмой, они отошли от Марра. Но теперь проблем с вербовкой новых сторонников у Николая Яковлевича уже не было.
Николай Казанский, филолог: Естественно, к концу его жизни к этой теории стали примыкать лжелингвисты, которые не знали ни одного языка, но очень хорошо умели жонглировать формулировками, связывая формулировки Нового учения о языке с марксистской теорией. Это пагубным образом сказывалось на судьбах многих и многих людей.
Первой жертвой марристов стал Евгений Дмитриевич Поливанов, крупнейший из работавших тогда в Союзе лингвистов. Осмелившийся выступить против Марра, ученый был ошельмован как враг марксистского языкознания и отправился в фактическое изгнание в Среднюю Азию. В 1937 году он был арестован и расстрелян. В 1932 году против Марра выступила московская группа лингвистов-марксистов «Языкофронт», но и она была разгромлена. Победа стала окончательной. Сомневающихся не осталось. Только сам Марр недолго наслаждался безраздельным господством. В 1934 году академика не стало.
После смерти Марра лидерство в советском языкознании перешло к его ближайшему ученику, академику Мещанинову. Приход Мещанинова стал спасением для языкознания. Он оказался порядочным человеком и настоящим ученым. Во второй половине 1930х и в 1940е годы лингвистам достаточно было делать ритуальную ссылку на гениальные труды Марра, чтобы работа, которая могла в корне противоречить новому учению о языке, увидела свет. Советское языкознание начало постепенно приходить в себя и решать действительно серьезные задачи, которые перед ним стояли.
Относительно спокойное положение в языкознании сохранялось до 1948 года. Началась компания по борьбе с космополитизмом – наука подверглась жесточайшим репрессиям. В литературоведении громили школу Веселовского. В биологии – генетиков. Расправлялись с историками, философами и экономистами. Обвинение одно – низкопоклонство перед Западом, страшное для начала Холодной войны. В лингвистике репрессии проводились под знаменем марризма. Крупнейших советских ученых обвиняли в отходе от великого учения академика Марра, единственно верного марксистского учения о языке. Шли проработочные собрания. Многие лишались работы. Казалось, что скоро начнутся аресты. Впоследствии 1948 и 1949 годы станут называть аракчеевским режимом в языкознании.
Виктор Храковский, лингвист: Некоторых ученым приходилось дважды и трижды каяться, особенно это открыто проходило в Москве, скажем, академику Виноградову приходилось, чуть ли не трижды публично признавать свою вину.
Юрий Клейнер, филолог: Моя учительница немецкого рассказывала мне, что в школах детей постоянно спрашивали: «В каком году родился Николай Яковлевич Марр? Когда умер Николай Яковлевич Марр?». Это была уже аракчеевщина, в которой, наверно, Марр не был повинен.
Лев Лурье: 9 мая 1950 года газета «Правда» начинает печатать статьи по вопросам языкознания. Это статьи в защиту Нового лингвистического учения академика Марра и статьи против академика Марра. Возникает ощущение свободной дискуссии, но совершенно очевидно, что это артподготовка перед решающей схваткой, и эта схватка заканчивается двумя работами Сталина: статьей «Относительно марксизма в языкознании» и серией ответов на вопросы аспирантки Крашенинниковой, которые печатаются под общим заглавием – «К некоторым вопросам языкознания». Работы товарища Сталина издаются массовыми тиражами. Их изучают абсолютно все: военные летчики, специалисты по обработке метала резанием, ботаники. Все учат их практически наизусть. Работы товарища Сталина ставят крест на лингвистическом учении Марра, которое объявлено буржуазным, ненаучным.
Юрий Клейнер, филолог: Мне рассказывал мой старший коллега, как тогда, когда он учился (как раз после этой дискуссии), можно было пересдавать экзамены. Университет был строг, пересдавать не полагалось. Студент приходит за направлением, ему не дают, он заявляет: «А я жертва аракчеевского режима в языкознании». Тут же все проблемы решены: «Пожалуйста, пересдавайте.
Виктор Живов, филолог: Марризм громили, но марристов, кажется, не сажали. Кто-то покаялся успешно и был уже не марристким бандитом, а бандитом другого цвета. Без жертв не обошлось. Скажем, Николай Феофанович Яковлев, великий лингвист, большой специалист по кавказским языкам, сошел с ума. Ему позвонили, сказали, что он выгнан из Института языкознания, где он был заместителем директора, за его марризм, и он сошел с ума. Потом тридцать лет провел в сумасшедшем доме.
Разгром марризма был полным и окончательным. Основанный Марром Институт языка и мышления в Ленинграде, с конца двадцатых сохранявший статус главного языковедческого центра в стране, был слит с новоучрежденным московским Институтом языкознания, превратившись в филиал. Еще несколько лет ритуальная ругань в адрес марризма звучала с самых различных трибун. Печатались особые сборники, направленные на развенчание антинаучного Нового учения о языке, и работы, превозносящие гениальное марксистское учение Сталина. Постепенно о Марре забыли, а постулаты Нового учения превратились в анекдоты, которые рассказывают студентам-филологам преподаватели, обучая азам языкознания.
Лев Лурье: Русский общественный строй почти всегда авторитарный. Тиран поднимает, тиран низвергает. История Марра – это типичная история фаворитизма. Марр становится знаменем советского языкознания, потому что на него фактически сослался Сталин в своем выступлении на XVI съезде партии, и Марр был низринут после своей смерти тоже Сталиным. Мыльный пузырь, который возникает, висит, а потом лопается.

0

12

Следовательно, в конце II тыс. до н. э. сваны еще жили на северо-востоке Малой Азии, и, таким образом, гипотеза о том, что носителями колхидской культуры, возможно, являются сванские племена, не имеет оснований.


На давнишнее и длительное пребывание сванов в полу-замкнутой среде, в дали от бурных событий, обычно сопровождающихся перемещениями народов, указывает и их относительная однородность, наиболее высокая среди всех грузин. Исследования в области генетики показали, что три четверти сванов имеет общее происхождение, что является рекордным показателем среди в целом неоднородных грузинских этногрупп. Если бы сваны так поздно покинули бы Малую Азию, как старается представить Гумба, то их обязательно коснулись бы этнические волны, исходившие от нашествия так называемых «народов моря», а также последующие процессы, вроде наводнения Закавказья скифами, и все это непременно нашло бы свое отражение в генетическом коде сванов, где в таком случае, обнаружилось бы гораздо больше примеси, чем она есть у сванов на самом деле. Следовательно, сваны, если они и правда, после расхождения с мегрелами, жили некий период в Малой Азии, то скорей всего покинули ее перед возвышением, и соответственно территориальным расширением, Хеттской державы. И уж точно их не было в тех краях, когда Держава хеттов пала под натиском «народов моря», и последовавшей за этим большой миграцией различных этносов – теснимых и теснивших – в восточном направлении, по всему полуострову.

Что сваны давно и долго населяют высокогорье Кавказа, подтверждается и антропологическими исследованиями, определившими этот народ к кавкасионскому расовому типу. Ладно еще генетика и антропология, но как быть с археологией? Когда Гумба утверждает, что сваны на протяжении II тысячелетия до нашей эры, и видимо еще в течении первой половины I-го, населяли северо-восток Малой Азии, он должен привести соответствующие отсылки из хеттских, а также, желательно, ассирийских и урартийских письменных памятников. Раз сваны там и в то время были, то их непременно должны были зафиксировать или хеттские, или ассирийские, или урартийские памятники. И где же это? Многие другие зафиксированы, а сваны почему-то нет.

Скажу больше. В концепции Гумба по Колхиде, сванский фактор вообще выпадает. Напомню, что изначальную Колхиду Гумба не признает ни сванской, ни мегрельской, и у него «проникновение в юго-восточные районы Колхиды новых этнических групп, наблюдается лишь со второй половины I тыс. до н. э., точнее, с рубежа IV-III веков до н. э.». Эти «новые этнические группы» у него, несомненно те самые «мегрело-чанские племена». Исконные колхи у Гумба, это разумеется, абхазы. Их в Колхиде, получается что в III веке до нашей эры, сменили мегрелы. Вот и спрашивается, где все это время были сваны, и как они в итоге, на сегодняшний день, оказались в верховьях Ингура и Риона.

Но положим, что под этими «новыми этническими группами» Гумба подразумевал сванов, выбивших в III веке до нашей эры из Колхидской низменности абхаз, и немного позже выбитых мегрелами в горы. Это значит, что еще вплоть до IV века включительно, сваны и мегрелы продолжали обитать на северо-востоке Малой Азии. Тут уже и иероглифы не понадобятся, поскольку по местной картине, начиная аж с VI века, имеются труды древнегреческих историков и географов. Пусть не все их работы дошли до нас в целости и сохранности, но в частности бесценные труды Геродота и Ксенофонта, где как раз можно ознакомиться с этнографической картиной в том числе и северо-востока Малой Азии, дошли до наших дней в полном объеме. Это как раз V век, время, согласно гумбовской концепции, когда сваны и мегрелы могли быть зафиксированы где-то южнее Колхиды, но никак не в ней самой. И под каким же именем мегрелы и сваны фигурируют в «Истории» Геродота и ксенофонтовском «Анабасисе», хочется спросить.

Учтем, что рассматриваемый регион описан обоими авторами детально, и не учесть сванов и мегрел, раз они там жили, авторы просто не могли. Предположение, что оба народы возможно были слишком малочисленны и незначительны, для упоминания, заранее отклоняется, поскольку в таком случае, у них не нашлось бы сил прогнать абхазов из Колхиды. Это Классический период Колхиды, когда ее население все еще оставалось сильным и многочисленным. И коли оно было абхазским, а пришельцы – свано-мегрелами, то эти последние должны были быть не менее сильны и напористы, а значит, накануне своего гипотетического вторжения в Колхиду, где бы поблизости они ни обитали, они обязательно удостоились бы упоминания в древнегреческих документах.

0

13

Поэтому нет ничего удивительного в том, что выдвинутая в советское время гипотеза о проживании картвельских (грузинских) племен в Колхиде во второй половине II – первой половине I тыс. до н. э. вызывает весьма скептическое отношение со стороны все большего числа ученых специалистов.


Не в советское время, а гораздо раньше. Навскидку, взять хотя бы такого тяжеловеса, как И. Бларамберг, это первая половина XIX века. Уже у него не возникало сомнений в принадлежности колхов грузинской нации. Пожалуйста, читаем в его «Делении Кавказа в соответствии с населяющими его народами», следующий отрывок: Исконным населением этих мест можно считать албанцев, иберов и колхов, то есть, говоря современным языком, лезгин, грузин, имеретинцев и мингрелов.

0

14

В связи с появлением в последнее время новых материалов (топонимика, язык, антропология, древнегреческие письменные источники и др.), говорящих об абхазском облике колхидской археологической культуры, в исследовательской литературе было высказано предположение об абхазском характере кобанской, (колхидско-кобанской) культуры. [Федоров Я.А. Историческая этнография Северного Кавказа. М., 1983.] Однако каких-либо следов пребывания абхазских племен в центральных и восточных районах Северного Кавказа ни в рассматриваемый период, ни раньше, ни позже, не обнаруживается. Нет пока никаких серьезных оснований и для того, чтобы поддерживать гипотезу о возможной адыгской принадлежности кобанской культуры. Впрочем, если все же принять во внимание такое предположение, неизбежно возникает вопрос о том, к какому этносу следует отнести носителей прикубанской археологической культуры.


Опять у Гумба двойные стандарты. Привести в качестве довода против мегрельской версии происхождения колхов поздний срок распада Картвельской семьи, и предлагая взамен абхазскую версию, не обратить внимания на не менее поздний срок распада уже семьи Адыго-Абхазской. По А. Касьяну, адыгский и абхазский языки разошлись только в VII веке до нашей эры. Если Колхидская культура до VII века не могла принадлежать мегрелам в силу того, что мегрельский язык еще не существовал, то по тому же гумбовскому закону она не могла принадлежать и абхазам, чей язык также возник лишь в VII веке.

0

15

В последнее время высказано мнение о нахском облике колхидской культуры (см.: 94 Кодзоев Н.Д. К вопросу об этнической принадлежности населения древней Колхиды // Вопросы истории Ингушетии. Магас, 2012. Вып. 9. С. 112–118), однако данная гипотеза имеет очень слабую научную доказательную базу.


Можно подумать, гипотеза о нахском облике Кобанской культуры, за которую сейчас так бьется Гумба, имеет сильную научную доказательную базу. И уж кому-кому, да только не Гураму Гумба давать отрицательные замечания на книгу Нурдина Кодзоева. Потому что гипотеза Кодзоева на фоне гипотезы Гумба уже не смотрится столь скандально. Так, у Гумба вайнахи в древности обитали в верховьях Ингура и Риона, что неоднократно отмечается в его книге. У Кодзоева же, считающего вайнахов наследниками Колхиды, они, получается что, обитали в низовьях обоих рек. Как говорится, тут рядом, в двух шагах. И коль принимать гумбовскую гипотезу, то раз пошла такая пьянка, почему бы не принять и кодзоевскую. Подумаешь, какие-то два шага.

0

16

При этом, конечно, необходимо учитывать, что между племенами, являвшимися носителями кобанской, колхидской и прикубанской археологических культур, не было четко очерченных границ. Несомненно, между этими культурами происходил постоянный взаимообмен, а также случались проникновения в ту или иную сторону отдельных племенных объединений. Поэтому проживание некоторых групп племен – носителей колхидской и прикубанской культур, на периферии ареала кобанской культуры кажется вполне вероятным, как, впрочем, и существование кобанских племен на перифириях прикубанской и колхидской культур. Одной из основных причин, вызвавших попытки объединить кобанскую и колхидскую археологические культуры и возникновение гипотезы о колхидско- кобанском единстве, является, на мой взгляд, то обстоятельство, что северные границы Колхиды, по сложившейся традиции, ошибочно проводятся по Главному Кавказскому хребту. Поэтому памятники кобанской культуры, находящиеся на южных склонах Главного Кавказа – в Сванетии, Рача-Лечхуми и Двалетии (соврем. Южная Осетия), рассматриваются как «очаги колхидской культуры» [Воронов Ю.Н. Научные труды. Сухум, 2006. Т. I. С. 70.], и, следовательно, единство культур северного и южного склонов Главного Кавказа воспринимается как общность двух культур – колхидской и кобанской. Однако, как было показано выше, северная граница Колхиды пролегала не по Главному Кавказскому хребту, а по Эгрисскому и Рачинскому хребтам, и по ней проходила и этническая граница, разделявшая носителей кобанской и колхидской культур. Поэтому археологические памятники поздней бронзы и раннего железа Сванетии, Рача-Лечхуми и Двалетии не могут рассматриваться как части колхидской культуры. К настоящему времени в научной литературе обе отмеченные точки зрения сосуществуют. Но согласно мнению большинства археологов наиболее научно аргументированным можно считать точку зрения, согласно которой «кобанская и колхидская культуры – это отдельные, самостоятельные культуры, развивавшиеся в тесных взаимосвязях между собой». [См.: Марковин В.И., Мунчаев Р.М. Указ. соч. С. 159; Габелия А.Н. Абхазия в предантичную и античную эпохи. Сухум. 2014. С. 132–133.] Колхидская, кобанская и прикубанская археологические культуры – бесспорно, представляли собой три этнокультурные общности. В то же время, бесспорно также то, что территории колхидской, кобанской и прикубанской археологических культур представляли собой одну историко-культурную область. Носители этих культур имели общее происхождение, являлись близкими и генетически родственными племенами, относящиеся к единой, исконнокавказской языковой семье. Венгерский археолог Ласло Ференци, например, отмечает, что «родство, которое можно наблюдать в памятниках этих территорий, соответствует и древней языковой общности местных племен. Племена, жившие в районах рек Терек и Риони примерно до середины I тысячелетия до н. э., сохранили свою принадлежность к одной языковой семье». [Ференци Л. Вопросы хронологии некоторых кавказских спорадических находок коллекции Зичи // Aziparmuveszeti Museum evkonyvei. III–IV, 1959, Budapest, 1960. С. 312; см. также: Крупнов Е. И. О происхождении и датировке кобанской культуры… С. 60.] Кроме того, в силу общности исторических судеб, социально-экономического развития и тесного взаимовлияния и взаимопроникновения у населения этих территорий во многом складываются сходные особенности материальной и духовной культур. Тем не менее иногда археологи объясняют обнаружение внутри ареала кобанской культуры предметов, принадлежащих другим культурам, физическим присутствия здесь в прошлом носителей этих культур, однако при этом они считают, что распространение кобанских памятников на территориях бытования соседних культур является лишь результатом торговых и иных связей. Совершенно очевидно, что столь односторонний подход выглядит абсолютно неоправданным. Кобанская культура развивалась в тесном культурно-экономическом контакте с соседними, существовавшими одновременно с ней колхидской, прикубанской и каякентско-хорочоевской культурами. Наличие в кобанских памятниках тех или иных форм, характерных для других археологических культур, является следствием диалектического взаимодействия собственно кобанских и внедрения творчески переработанных инокультурных импульсов. Это характерно для всех археологических культур, и кобанская культура, конечно же, в этом отношении не исключение. Что касается ареала кобанской культуры в восточной части Южного Кавказа, то обнаруженный здесь археологический материал конца II – I тыс. до н. э., особенно из Иоро-Алазанского бассейна, Самтавро, Триалети, Месхети и Джавахети, настолько сходен с кобанским [Джапаридзе О.М. Бронзовые топоры Западной Грузии. (К вопросу о ведущих типах орудий позднебронзовой культуры). СА, 1953. Т. ХVIII. С. 295; Пицхалаури К.Н. Основные проблемы истории племен Восточной Грузии (XV–VII вв. до н.э.). Автореферат диссертации на соискание учен. ст. док. ист. н. Тбилиси, 1972. С. 10; Нуцубидзе А.А. Археологические раскопки в сел. Абано // Вопросы археологии Грузии. Тбилиси, 1978. Вып. I. С. 65-73.], что, по мнению ряда археологов, пора ставить вопрос о принадлежности найденных памятников именно к кобанской культуре. [См.: Козенкова В.И. Культурно-исторические процессы… С. 134–135.] Это сходство столь очевидно, что не считаться с ним невозможно. Так, например, в могильнике Цихиана близ селения Абано (Восточная Грузия) планиграфия могил и погребальный обряд поразительно напоминают близкородственные участки могил на погребальном поле близ Сержень-юрта, где вокруг центральной могилы мужчины-воина расположены плотной группой могилы других членов семьи. [Нуцубидзе А.А. Археологические раскопки… С. 65–73.] Встречаются аналогии и среди вещей (топоры кобанского типа, обломок пинцета, железная гривна); очень выразительна, например, коллекция лепной посуды, прямые соответствия которой можно найти в могильниках Исти-Су, Нестеровского, Лугового. [Козенкова В.И. Культурно-исторические процессы… С. 135.] Как отмечают археологи, «все материальные признаки могильника Цихиана … обнаруживают несомненную близость с памятниками оседлой кобанской культуры Северного Кавказа середины I тыс. до н. э.». [Там же] Ю.Н. Воронов вообще рассматривает памятники Самтавро и Триалети первой половины I тыс. до н. э. как самтавротриалетский локальный вариант колхидско-кобанской культуры. [Воронов Ю.Н. Западно-кавказская этнокультурная общность эпохи поздней бронзы и раннего железа («колхидско-кобанская культура») // VIII Крупновские чтения. Нальчик, 1978. С. 13–14.] Хотя исследователь и использует термин колхидско-кобанская культура, доказательной базой его тезиса служат как раз материалы из Тли, Сачхери, Рачи, бассейна Терека, Хулхулау и т.д., т.е. классические кобанские памятники, имеющие поразительное сходство с материалами из Самтавро и Триалети [Там же]. Проблема взаимоотношений кобанской культуры с триалетской и самтаврской культурами еще недостаточно исследована, а потому, конечно, говорить по этой теме что-либо определенное пока нельзя. Вместе с тем сам факт столь поразительного сходства между перечисленными культурами наталкивает на мысль, что, возможно, их носителями были родственные племена, принадлежавшие к единой этноязыковой группе. Во всяком случае, как увидим ниже, накопленный к сегодняшнему дню материал делает вполне правомерным существование такой гипотезы. В настоящее время стало возможным наметить западную, южную и восточную границы кобанской культуры, в то же время определить северные пределы ее распространения гораздо сложнее – можно лишь предположить, что на севере кобанская культура охватывала Ставропольскую возвышенность и «степные районы междуречья Кумы и Терека». [Виноградов В.Б. Сарматы Северо-восточного Кавказа... С. 135.] Таким образом, на основе имеющихся сегодня материалов можно с достаточной уверенностью утверждать, что ареал кобанской культуры охватывал северную и южную части Центрального Кавказа, а именно: к северу от Главного Кавказа – от верховьев Кубани и Ставропольской возвышенности на западе до правобережья Аксая и подножья Андийского хребта на востоке; к югу от Главного Кавказа – от верховьев Ингура на западе до верховьев Алазани на востоке. Южные пределы распространения кобанской культуры в Западном Закавказье проходили по Эгрисскому и Рачинскому хребтам. Южная граница кобанской культуры в Восточном Закавказье, как уже было отмечено, не столь однозначна, и для ее уточнения необходимы дополнительные исследования. Вместе с тем, археологический материал, которым в настоящее время располагает наука, не противоречит предположению о том, что верховья Арагви, Иори и Алазани входили в ареал кобанской культуры. При этом следует иметь в виду, что, как отмечалось выше, границы кобанской культуры не были устоявшимися и периодически менялись. Как справедливо заметила В.И. Козенкова, более чем тысячелетняя история автохтонного развития данной культуры – от формирования и расцвета до наиболее поздней трансформации – говорит о том, что контур ареала был пульсирующим, т. е. то расширялся, то сжимался под воздействием сочетания различных факторов. [Козенкова В.И. Об уточненных границах кобанской культуры // Древний Кавказ: ретроспекция культур. ХХIII Крупновские чтения. М., 2004. С. 34–45.] Что касается сущности кобанской культуры, то Е.И. Крупнову удалось фундаментально обосновать вывод об единой этнической общности носителей данной культуры. [Крупнов Е.И. Древняя история Северного Кавказа... С. 340.] Широта ареала рассматриваемой культуры при общем сходстве ее основных элементов (погребальный обряд, керамика, украшения, некоторые типы оружия) обусловила наличие локальных, местных особенностей, которые, в свою очередь, послужили основой для выделения трех ее разновидностей – западной, центральной и восточной. [Там же. С. 250; Б.В Техов выделяет два основных варианта кобанской культуры: северокавказский и южнокавказский (Техов Б.В. Центральный Кавказ в XVI – X вв. до н. э… С. 96).] В настоящее время большинство ученых рассматривают их как варианты культуры родственных племенных образований, отражающие диалектные различия внутри единой этнокультурной общности, или, говоря словами В.Б. Виноградова, «этнической общности, пребывающей на стадии закономерного дробления и расхождения дочерних этнографических групп». [Виноградов В.Б. Центральный и Северо-восточный Кавказ в скифское время... С. 78.] Как отмечает В.И. Козенкова, «пестрота археологических материалов – слагаемых кобанской культуры, подтверждает наличие этнографических различий даже в ее пределах, хотя единство в основных формах материального выражения, скорее всего, свидетельствует в пользу ее одноэтничности». [Козенкова В.И. Некоторые археологические критерии… С. 54.] В то же время в специальной литературе порой высказываются мнения, отрицающие единую этнокультурную сущность кобанской культуры. Выдвигается гипотеза, согласно которой, в рамках этой культуры якобы синхронно существовали несколько различных, не связанных между собой этноязыковых общностей, соответствующих трем указанным выше локальным вариантам. Поэтому, как считают сторонники данной гипотезы, «предпочтительно использовать терминологию, не несущую этнической окраски» (например, такую как историко-культурная общность), которая подчеркивала бы полиэтничность кобанской культуры. [Мошинский А.П. Кобанская культурно-историческая область и Горная Дигория // ХХIII Крупновские чтения. М., 2004. С. 77. 36 Там же.] При этом они, признавая отсутствие достаточных аргументов для утверждения тезиса о полиэтничности кобанской культуры, для обоснования своих предположений ссылаются на то, что в науке до сих пор отсутствуют общепризнанные методологически обоснованные дефиниции, связанные, например, с понятиями этнос, культура и т.д. [Там же] Действительно, на протяжении многих десятилетий в научных кругах ведутся дискуссии по поводу соответствия археологической культуры и этноса. Одна часть ученых последовательно придерживается мнения, что археологическая культура в общем виде соответствует этносу, другая часть считает, что соотносить археологическую культуру с этносом неправомерно. [Не будем приводить здесь аргументы ни одной, ни другой стороны – они хорошо известны, напомним лишь справедливое замечание известного российского ученого И.С. Каменецкого: «...Большинство археологов думают, что культура соответствует этносу. И уж во всяком случае все исходят из этого допущения в своей практической работе, даже те, кто выступал и выступает против такого отождествления» (Каменецкий И.С. Археологическая культура: ее определение и интерпретация. СА, 1970. № 2. С. 35).] Отсутствие общепризнанных, методологически обоснованных дефиниций относительно этноса и культуры еще не значит, что нужно отказаться от попыток реконструировать прошлое и рассматривать археологическую культуру вне этноса, или дробить археологические культуры Кавказа по ущельям, речкам, отдельным поселениям и в каждом из них выискивать отличную от соседних поселений этническую группу, как это пытаются представить в последнее время некоторые ученые. Хотя, при этом, почему-то не учитывается, что, во-первых, тот же аргумент – отсутствие общих научных критериев понятий этнос, культура и т.д., с таким же успехом можно использовать и для подтверждения того, что носители кобанской культуры представляли единую этническую общность, во-вторых, не понятно, почему исключение должно быть сделано именно для кобанской культуры, в то время как во всех остальных синхронных культурах признается наличие этнического лица. [Представляется, что перед нами не совсем удачная попытка спроецировать современную этноязыковую и этнополитическую ситуацию Центрального Кавказа на древнюю эпоху. Возможно, в основе такого стремления представить современные этнические и административные границы народов центральной части Северного Кавказа неизменными на протяжении более трех тысячелетий, лежат благие намерения, но, к сожалению, такой подход не имеет никакого отношения к исторической науке.] Нет никаких оснований рассматривать кобанскую культуру вне определенного этноса, как сумму различных, не связанных между собой этносов, тем более что археологический материал бесспорно свидетельствует о существовании у кобанских племен самобытной и в основных своих чертах однородной материальной и духовной культуры, а, следовательно, и собственного социального организма, то есть единого этноса. Разумеется, при этом, следует учитывать, что кобанская культура занимала значительный ареал, а потому население, проживавшее внутри этого ареала, не могло быть полностью однородным. Условия горной местности вызвали разделение населения – носителей культуры, на ряд этнографических групп в рамках единой этноязыковой общности, о чем свидетельствуют названные выше локальные варианты рассматриваемой культуры. При этом необходимо подчеркнуть, что культура вообще и кобанская в частности представляется в виде целостной, развивающейся и открытой системы, изменение и обновление которой происходит путем сохранения традиций, что придает ее формам устойчивость и при этом вносит инновации, делающие ее более гибкой. Кобанская культура не была замкнутой, изолированной от внешнего мира – напротив, весь археологический материал, которым мы сегодня располагаем, свидетельствует об оживленных связях кобанцев как с близлежащими, так и с дальними странами. К тому же само географическое расположение территорий, на которых развивалась кобанская культура, не позволило бы кобанцам, даже при всем их желании, отгородиться от внешнего мира.


«Оживленные связи кобанцев как с близлежащими, так и с дальними странами» это конечно прекрасно. С учетом и других аксиом, только что выдвинутых Гумба, а именно, что страна «кобанцев» охватывала обширную территорию, а также, и это главное, что «кобанцы» были не рыхлой полиэтнической конфедерацией различных мелких народностей, но были сплоченной и в основном однородной нацией, возникает один простой и очень уместный вопрос. Под каким именем были известны «кобанцы» во всех этих близлежащих и дальних странах, раз между ними и «кобанцами» имелись контакты? Учтем, что Ширакаци и Мровели тут не помогут. Оба автора жили много веков спустя после Кобанской культуры, или, если согласимся с Гумба и станем считать КК государством и нацией, исчезновения этого государства, и потому их информация тут не пригодна. Зато очень пригодилась бы информация из письменных памятников, современных «кобанцам», как раз тех наций, что теоретически поддерживали с ними «оживленные связи». Это могли быть хеттские иероглифы и ассирийская клинопись, хотя бы. Так под каким же именем/именами в их документах фигурирует крупное и развитое государство «кобанцев»? Ни один из всех тех ученых, что упомянуты в приводимой мною цитате у Гумба, и которые как будто должны подтвердить его тезис, не решаются конкретно обозначить какой-либо один современный народ, или даже группу, кого следовало бы признать прямым и единственным наследником КК. Потому что им прекрасно известно, что это не находит своего отражения в соседних современных (современных «кобанцам») культурах. Но Гумба все ни почем. «Кобанцы» у него принадлежали нахской этнической общности, и только ему, и все тут. Я же повторю, что сказал раннее. Либо следует пока молчать, за отсутствием убедительных данных были ли «кобанцы» однородны и какой это был этнос; либо остановиться на том, что они были полиэтничны, и среди этих этносов, несомненно и безусловно присутствовали и вайнахи.

При таком раскладе, легко найти и ответ на заданный мною вопрос. Этого имени в источниках нет, потому что, при всем величии «кобанцев» в социально-экономической плоскости, у них этого имени и не было в принципе, поскольку в плоскости политической они всегда оставались неполноценными. Не существовало единого и большого, сильного и развитого «кобанского» государства, сумевшего бы оставить целостный след в древних документах. Равно как и не было моноэтнической картины в Центральном Кавказе в эпоху КК. И думаю, полиэтничность была причиной, а отсутствие полноценной государственности – следствием. Следовательно, раз какого-то общепринятого, хотя бы собирательного имени у населения Центрального Кавказа с середины II и в течении I тысячелетия до нашей эры не появлялось, его нельзя воспринимать одним этносом единого царства, но следует считать разноплеменной конфедерацией горских общин, скрепленной общей культурой и менталитетом, не больше.

Отсюда вывод, что население истоков Ингура и Риона было сваноязычным, истоков Терека и Аргуна нахоязычным, и так далее; и вместе эти народы представляли «кобанскую» общность. Повторюсь, или так, или лучше вообще не пытаться гадать об этническом компоненте КК. И добавлю, что возможно в IX-VIII веках, когда в Северном Причерноморье господствовали киммерийцы, и их господство распространялось и на Северный Кавказ, «кобанские» народности могли быть зафиксированы под именем киммерийцев (гимир), как их составная часть. Очень похожее положение сложится семь веков спустя, когда господствовать на Северном Кавказе станут сарматы.

0

17

Поэтому, как справедливо отмечает В.И. Козенкова, кобанская культура «на разных этапах своего развития впитывала новые соки, принесенные культурными волнами к подножью Большого Кавказа. И при этом на всех этапах сохраняла самобытность и узнаваемость среди других культур». [Козенкова В.И. Кобанская культура в ХХ веке: вехи в столетнем исследовании.] Думаю, что нет необходимости комментировать появляющиеся в последнее время публикации, в которых предпринимаются ничем не аргументированные попытки отнести носителей кобанской культуры к индоевропейским племенам. Например, Б.В. Техов в своих ранних фундаментальных исследованиях по вопросу происхождения кобанской культуры писал, что «нет никакого сомнения, что эта культура является автохтонно-кавказской и что ее создали аборигены-кавказцы… творцы и носители этой замечательной культуры входили в общекавказскую языковую семью и, видимо, говорили на одном из ее наречий» (Техов Б.В. О культурной общности горных районов Северной и Южной Осетии…; Его же. Центральный Кавказ в XVI–X вв. до н. э.). Однако в последнее время он, неожиданно резко поменяв свое мнение, стал относить носителей кобанской культуры к арийским племенам (Техов Б.В. К этнической принадлежности создателей кобанской культуры Центрального Кавказа. // От скифов до осетин. Материалы по осетиноведению. М. 1994. Вып.1. С. 4-20). Хотя при этом, как отмечает В.И. Марковин (Марковин В.И. Северный Кавказ: историко-археологическое изучение и современность. РА, 1997. № 3. С. 5), В.Б. Техов не приводит каких-либо новых материалов, на которые можно бы было опереться для столь кардинального изменения своих взглядов. «Все это, безусловно, лежит в сфере не науки, а политики», как это справедливо замечает А.Ю. Скаков (Скаков А.Ю. К вопросу о выделении археологических культур в Западном Закавказье // «Традиции народов Кавказа в меняющемся мире: преемственность и разрывы в социокультурных практиках». СПб., 2010. С. 53).] Археологи рассматривают кобанскую культуру на всех этапах ее развития «как культуру автохтонного прочно оседлого населения горных ущелий, долин и предгорий центрального Кавказа… Автохтонность кобанской культуры выступает не как механическое повторение застывших форм и явлений, а как диалектический процесс смешения и контактов, поглощения и органического включения родственных и чужеродных элементов при сохранении комплекса компонентов, подтверждающих наличие древнего не только хозяйственно-культурного, но и этнического ядра». [Козенкова В.И. Кобанская культура Кавказа // Археология СССР. Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989. С. 265; см. также: Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России… С. 115.]


Тут я соглашусь со Скаковым, и еще отмечу, что его выражение применимо и ко многим тезисам из книги Гумба. Например, эта настойчивость по вопросу нахско-картвельской этнической границы, будто бы пролегавшей по уже известным, неоднократно повторяемым Гумба контурам, это также из политической сферы, а не научной. Ну и что, что данная гипотеза почти никак не согласуется с историческими фактами – зато грузинам историческую границу можно подвинуть, им в ущерб.

0

18

Что касается проблемы конкретной этноязыковой принадлежности носителей данной культуры, то, говоря словами В.И. Кузнецова, «сейчас мы можем утверждать лишь то, что древние кобанцы органически связаны с кавказским этнокультурным миром и являются местными кавказскими аборигенами», однако остается открытым вопрос о том, «принадлежали ли они, скажем, к кругу протовайнахских племен или представляли самостоятельную языковую и этническую общность». [Кузнецов В.А. К вопросу о позднекобанской культуре Северного Кавказа. СА, 1959. 2. С. 200.]


Ни отнять, ни добавить, настолько верное у Кузнецова заключение: они местные аборигены, но кто конкретно – пока спорно.

0

19

Тем не менее большинство археологов склонны решать этот вопрос в пользу именно нахских племен. По Е.И. Крупнову, после последовательного и неоднократного внедрения ираноязычных элементов в местную кавказскую этноязыковую среду кобанской культуры стали формироваться «основы будущих народностей срединной части Северного Кавказа – чечено-ингушей и осетин». [Крупнов Е.И. Древняя история Северного Кавказа... С. 395.] Согласно В.И. Абаеву, «осетинский язык – это иранский язык, формировавшийся на кавказском субстрате», и этот субстрат является общим для чечено-ингушского и осетинского языков и «родственным чечено-ингушскому языку». [Абаев В.И. Осетинский язык и фольклор. М.-Л., 1949. С. 78; Его же: Осетино-вайнахские лексические параллели. Известия ЧИНИИ. Грозный, 1959. Т. 1. Вып. 2. С. 107.]В.И. Марковин считает, что «современные осетины в древности также были вайнахами, а затем долгое соседство с аланами и их влияние лишили их родного языка, и они стали называться осетинами, а другая часть вайнахов – ингуши и чеченцы – сохранили свой язык». [Марковин В.И. В ущельях Аргуна и Фортанги... С. 61.] В.А. Кузнецов также приходит к выводу о проживании древневайнахских племен (арг) на территории Центрального Кавказа до проникновения в эти места ираноязычных племен. [Кузнецов В.А. Очерки истории алан... С. 148-149.] В.Б. Виноградов, указывая на существование в пределах кобанской культуры «вполне зримой этнической общности», полагает, что единым языком этой общности, представленным «во множестве более или менее близких диалектов, был протовайнахский». [Виноградов В.Б. Сарматы Северо-восточного Кавказа... С. 308–309. ]


В данном случае, я не хочу тут что-либо опровергать, но даже как бы временно как бы соглашусь с Гумба. Раз он так настаивает, на том, что «кобанцы» были исключительно вайнахами, то пусть так оно, до поры до времени, и останется, пока я не припомню это в нужном месте. Надо только запомнить, что Гумба полагает, что вайнахи относятся к Кобанской культуре, и что они проживали там, где очерчен ареал данной Культуры; а заодно еще раз отметить, что по информации, предоставленной Гумба, КК датируют рамками с XIV века до нашей эры по III век нашей эры, и это означает, что вайнахи в указанный период жили на Кавказском хребте, в его центральной части и по обоим склонам. Хорошо, пусть так.

0

20

Помимо этого, он делает весьма важное замечание о том, что «постоянное акцентирование процесса дробления кобанской этнической общности на дочерние «этнографические группы» не снимает вопроса о наличии у кобанцев (всех или крупных их частей) общего самосознания, а также и собирательного названия». [Виноградов В.Б. Центральный и Северо-восточный Кавказ в скифское время... С. 310.] Указывая на то, что «аборигенное население, создавшее кобанскую культуру, приобретает все права этнической общности», В.Б. Виноградов выдвинул гипотезу о наличии у кобанцев в VII – IV вв. до н. э. «общего наименования, которое в определенных условиях отражало самосознание кобанской этнической общности». [Там же]


Даже В. Виноградов предупреждает Гумба, что это только гипотеза, то есть предположение. Потому как ученый в курсе, что если и было у «кобанцев» это «собирательное название» и «общее наименование», то науке оно все равно неизвестно. И раз его нет, то ничего утверждать тут нельзя, только гадать. И уже следующий вывод, что говорить об «общем самосознании» и «этнической общности» создателей КК, пока что рано.

0

21

В настоящее время, похоже, можно говорить о том, что гипотеза, выработанная известным кавказоведом на основе изучения археологического материала, находит реальное подтверждение в письменных источниках. Так, в армянском источнике отражено общее самоназвание нахов – нах (нахаматеан), в грузинских и античных источниках приведены общие, собирательные названия древних вайнахов – кавкасианы, махли (малхи), под которыми они были известны своим соседям.


А почему сам Виноградов умолчал этот момент? И почему о нем молчат остальные специалисты по КК – Крупнов, Кузнецов, Козенкова? Им что, неведомы были эти «письменные источники», где «отражены общее самоназвание» и иноназвания изучаемого ими загадочного народы Кобанской культуры? Они, значит, годами головы ломали, не ведая какое этническое имя могли носить «кобанцы», пока вдруг не появляется Гумба и открывает Америку: дамы и господа, спешу вас просветить, «кобанцы» себя называли нахчаматьянами, а соседями прозваны были кавкасианами и малхи-махлиями.

В действительности, конечно же все специалисты по КК прекрасно осведомлены об этих письменных источниках, и давно в курсе и о нахчаматьянах и о кавкасианах, но игнорируют их в силу их непригодности для исследований по теме КК. Тут нужны более веские ссылки, близкие по времени к КК и подтвержденные в других источниках. В случае с нахчаматьянами (VII в. н.э. и только у Ширакаци) и кавкасианами (XI в. н.э. и только у Мровели), не имеем ни того ни другого. По малхузам и махлиями, боюсь, что историки даже не задумывались о возможности рассматривать оба термина как потенциальное имя «кобанцев», и поднимут на смех любого, кто предложит им такую хохму. Ведь в первом случае (малхузы), это какой-то неопределенный сказочный народец из местного устного фольклора, а во втором (махлии) – скорей всего художественный вымысел для ввода в сюжет античной комедии.

0

22

Как было отмечено в предыдущей главе, все упоминания нахских этнонимов, встречающиеся в этих источниках, относятся к I тыс. до н. э., а территория проживания нахских племен в это время практически полностью совпадает с ареалом распространения кобанской культуры. Таким образом, версия археологов о возможном нахском облике кобанской культуры подтверждается данными письменных источников.


Я уже говорил о хеттских и ассирийских источниках. Они очень выручили бы по раннему (XIV-XIII вв.) и классическому (XII-VIII вв.) периодам КК. Но о каком-либо целостном государстве и едином народе в границах КК, данные источники ничего не сообщают. Также не встречаются у них термины «нахчаматьян» и «кавкасиани». Это говорит о том, что вайнахи в раннем и классическом периодах КК, подобно остальным членам «конфедерации», были там рядовым народом, ничем не выделявшимся на фоне остальных.

Что касается позднего периода КК, это с VII века до нашей эры по III век нашей эры, то тут помогли бы такие два столпа по древней истории и географии нашего региона, как Геродот и Страбон. Они оба, в отличии от Ширакаци и Мровели, были ровесниками позднекобанского периода, и потому их информация безусловно надежнее. Но и здесь, увы, они не знают целостного и самостоятельного «кобанского» государства, как и не знают в принципе какой-либо большой и влиятельной нации на Кавказском хребте. Не найти в их текстах и терминов типа «нахчаматьян» или «нах».

Что до «кавкасиани», то Страбон использует слово «кавказцы», но оно у него не несет этнического оттенка и обозначает жителей Кавказа в целом, куда, помимо трех больших и независимых закавказских народов – албан, ибер, колхов – он включает и малые, горско-кавказские народности, субъекты поздней КК. Не все из них удостаиваются в его труде отдельного упоминания под своим племенным, исконным этническим именем, но зато все из них фигурируют под общим наименованием сармат, в чей состав они и входят. Выходит, у автора мы можем наблюдать четыре кавказских народа: колхов, кавказских ибер, кавказских албан и кавказских сармат. Последние и есть поздние «кобанцы».

И среди этих «кобанцев», ведущее место, бесспорно, если верить античному географу, занимают сваны, как наиболее могущественные и многочисленные из них. Зато вайнахи им даже не упомянуты, и потому следует считать, что их роль и статус и в поздний период КК, продолжали оставаться малоприметной и рядовым.

Поблизости живут и соаны… …быть может, они почти что самые воинственные и сильные из всех. Во всяком случае они господствуют над всеми народностями вокруг них, занимая вершины Кавказа, возвышающиеся над Диоскуриадой. У них есть царь и совет из 300 человек, как говорят, они могут выставить войско до 200000 человек. Действительно, вся народная масса представляет боеспособную, хотя и неорганизованную силу.
(Страбон, «География», Книга XI, Глава II)

0

23

"Не знаю как это согласовать с популярной гипотезой о происхождении адыго-абхазов от древнего народа хаттов, в это время обладавшим собственным государством в Малой Азии. Что-то одно придется принять, тогда как усидеть на двух стульях не получится. Приемлема такая версия. Предки адыго-абхазов – хатты – на стыке III и II тысячелетий были частично выдавлены хеттами в Восточное Причерноморье"

Когда то я обсуждал эту популярную тему с популярными адыгскими деятелями. Они подтвердили мне, что хатты могли мигрировать только после уничтожения их сильного государство, мигрировать на севере, понятное дело, до того хорошо чувствовали себя в своем сильном государстве. Но тогда возник один такой вопрос - а кто строил долмены? по датам получается что не предки адыгов. И тогда, поняв что "усидеть на двух стульях" не получается, подтянулись другие, более продвинутые члены секты, которые сказали: от Египта, до Индии с древних времен жил один монолитный адыгский или прото-адыгский этнос, само собой на Кавказе тоже)))

Гумба из той же секты.

0

24

"В действительности, вся проблема тут в неудачно принятой терминологии, что целиком и полностью лежит на совести грузинских националистов, не желающих признать мегрел более старшим народом, этакой материнской основой для картвел. Потому и наделили эту основу соответствующим термином – в «протокартвелы», где присутствует слово «картвел» и отсутствует «мегрел», что по задумке, материнской основой должно выставить картвел. В ходе истории, картвелы конечно обогнали мегрел в политическом и культурном значении, и оказавшись на первом месте, навязали свое имя в качестве общего для всей языковой семьи, куда еще, между прочим, входят и сваны. Но так было не всегда: Эгриси (Колхида) гораздо древнее Картли (Иберии)."

не специально было сделано и не националистами (кстате среди тех националистов и мегели были), просто страну называют Сакартвело, народ - картвели. соответственно и в науке появились такие термины («протокартвелы»). никто не отрицает что мегрело-сванский не сохранили более архаичные формы и ученые разные слова проверяют сравнении как раз с мегрелским и сванским, чтобы понять их древний корень и суть. Да, есть в нашем обществе страх и комплекс по некоторым темам, но это отдельная тема манипуляции из вне...

П.С. я не пишу из за желании спорить, главная тема форума очень интересна и больше не буду отвлекать другими темами, читаю с интересом, вчера заснул в 6 часов утра)))

0

25

Shalva написал(а):

Когда то я обсуждал эту популярную тему с популярными адыгскими деятелями. Они подтвердили мне, что хатты могли мигрировать только после уничтожения их сильного государство, мигрировать на севере, понятное дело, до того хорошо чувствовали себя в своем сильном государстве. Но тогда возник один такой вопрос - а кто строил долмены? по датам получается что не предки адыгов. И тогда, поняв что "усидеть на двух стульях" не получается, подтянулись другие, более продвинутые члены секты, которые сказали: от Египта, до Индии с древних времен жил один монолитный адыгский или прото-адыгский этнос, само собой на Кавказе тоже)))
Гумба из той же секты.

)) Про дольмены метко замечено.

Shalva написал(а):

не специально было сделано и не националистами (кстате среди тех националистов и мегели были), просто страну называют Сакартвело, народ - картвели. соответственно и в науке появились такие термины («протокартвелы»). никто не отрицает что мегрело-сванский не сохранили более архаичные формы и ученые разные слова проверяют сравнении как раз с мегрелским и сванским, чтобы понять их древний корень и суть. Да, есть в нашем обществе страх и комплекс по некоторым темам, но это отдельная тема манипуляции из вне...

Согласен.

Shalva написал(а):

П.С. я не пишу из за желании спорить, главная тема форума очень интересна и больше не буду отвлекать другими темами, читаю с интересом, вчера заснул в 6 часов утра)))

Уже заканчиваю четвертую главу. Впереди еще шесть.
Знаете, с некоторыми собственными тезисами, я сам согласен не до конца, я не уверен в них. Особенно что касается глубокой древности.
Например, те же колхи и египтяне у Геродота. Исключая информацию от Геродота, нет никаких свидетельств и фактов, что фараон доходил до Черного моря. Очень даже может быть, что колхи-египтяне у Геродота, это евреи, поселившиеся среди колхов-мегрел и частично растворившиеся среди мегрел, но что-то сохранившие. Евреи ведь вышли из Египта когда-то и у них существовал обряд обрезания. Далее, среди мегрел есть определенный типаж внешности, очень похожий на семитский. Возможно Геродоту попались именно эти омегрелившиеся евреи-колхи, и он пришел к выводам, что и остальные колхи соответствуют им.

0

26

Последнее время научный мир и популярные СМИ, пишут о новости которая касается грузинского виноделия (хотя и до этих новостей считалось что Грузия колыбель виноделия):

"Группа международных исследователей пришла к выводу, что родиной вина является Грузия. Производить напиток здесь начали около 8 000 лет назад. То есть примерно на 1 000 лет ранее, чем на Ближнем Востоке и в Иране."

https://sova.news/2017/11/14/na-territo … let-nazad/

"Грузия является основных очагов возникновения виноградной лозы и родиной культурного виноградарства. На территории Грузии обнаружены отпечатки виноградных листьев прошлых геологических эпох. При археологических раскопках в могильниках бронзовой эпохи найдены кувшины с остатками виноградных косточек, винодельческое оборудование — каменные прессы, давильни винограда, различные винные сосуды из глины и металла, относящиеся к IX—X веку до нашей эры.

В Грузии выведены автохтонные сорта винограда и существует естественное районирование виноградной лозы по сортам. Созданы собственные технологии производства вина: кахетинская, имеретинская и рача-лечхумская"
_____

след деятельности человека (во многих сферах) которую можно наблюдать на территории Грузии с древних времен, интересна еще тем, что она не обрывается, а представлена как непрерывная цепь в течение многих веков или вовсе до сегодняшнего дня. в этом плане, очень интересно тема - Вино, виноделие,  - данная культура требует многолетнего ухода и знании, в том числе знании по виноделию. Достаточно оторвать одно поколение от винаделия и ухода за виноградом и не только сорта винограда можно потерять, но и само знание виноделия. Так что факт, замены населения массовыми миграциями на территории Грузии не было, так же немаловажно что виноделие развито с древних времен на всей территории Грузии, которая охватывает Колхиду и Иберию (запад и восток), сохранились традиции изготовления сосудов для вина, в грузинском языке встречается самое большое количество слов, связанных с лозой и с вином. Есть мнение, что само слово ВИНО (Г1вино - по грузинский) распространилась из Грузии. Так что даже по винограду/виноеделие видно, что если те древние виноделы были адыго-абхазо-нахами, тогда пришлие грузины не смогли бы освоить и продолжать такую сложную культуру и еще, тогда те адыго-абхазо-нахы смогли бы унести на севере знания и развить уже там культуру виноделия, но такого не наблюдаем.

П.С. представляю если такие факты для осмысления связи прошлого и настоящего, были бы у таких как Гумба, которые на пустом месте создают новые карты расселения народов, историю и государства)) наверное дошел бы до освоения Марса и Луны))

+1

27

Есть современная мифология среди народов Кавказа о происхождении той или иной нации и как они связанный с древнимы известнимы народами, такие "научные" труды как у Гумба помогают им, создаются для поддержки таких мифов. но есть еще и другие компоненты мифотворчество, например "мессианские идеи" о прямой связи с Ной, манипуляции с топонимами и разными словами, и наконец генетика. ДНК исследования конечно интересная тема и может еще поговорим. Но пока хочу поделится одним интересным фактом, которую зафиксировали совсем недавно и о нем писали все научные издания мира.

"Изучив останки людей из грузинской пещеры Сацурблия (поздний палеолит, около 13 тысяч лет назад), ученые обнаружили четвертый, ранее неизвестный компонент современного населения Европы — это жители Кавказа, обосновавшиеся в горах после первого исхода современных людей из Африки (45 тысяч лет назад).

Эти люди провели в полной изоляции много тысяч лет, а после отступления ледников приняли участие в заселении Европы. Исследование представлено в журнале Nature Communications."

http://oursociety.ru/news/dnk_drevnego_ … -11-17-954

ЧТО САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ, прямые потомки того пещерного человека и сейчас живут в Грузии, это представители фамилии - Накаидзе, Ахвледиани, Микаберидзе и другие...

(это те фамилии, представители которых делали себе ДНК тест и потому известно их родство с пещерным человеком, будут и другие потомки в Грузии, просто пока мало протестированных)

Отредактировано Shalva (2017-12-11 17:20:52)

+1


Вы здесь » Форум историка-любителя » Основной форум » «Нахи», Г.Дж.Гумба. Первая часть Второй главы (археология)